Много лет дружу с художником Алексеем Штерном, но не помнила, что он родом из славной Казани. Это выяснилось за разговором с Алексеем Георгиевичем, когда мы поминали в его доме нашего друга – Беллу Нуриевну Рыбалко, многолетнего директора Музея Ф.М. Достоевского, ушедшую в феврале 2024 года.

Оргалит, гипс, темпера. 1999–2009 гг.

На выставке в Музее искусства Санкт-Петербурга XX–XIX вв.

Выставка работает до 26 октября 2025 г.

Вспоминая выставку Алексея Штерна, организованную Б.Н. Рыбалко в музее в 1994 году, и произнесла имя казанской ученицы живописца Николая Фешина – Деборы Иосифовны Рязанской.

Алексей Георгиевич Штерн о ней не знал: в Казанском художественном училище, где он учился, она тогда не преподавала, жила ещё в Ленинграде. Но заинтересовавшись именем художницы и тем обстоятельством, что Дебора Иосифовна была учителем живописи Виктора Конецкого в предвоенные годы, А.Г. Штерн связался с преподавателем Казанского художественного училища имени Н.И. Фешина Ириной Лобашовой. И вскоре Ирина Фоековна Лобашова подсказала место захоронения Деборы Иосифовны.

Краткая справка: Дебора Иосифовна Рязанская родилась 28 февраля (на могильном памятнике – 13 марта по ст. ст.) 1902 года в Казани. Во время обучения в школе посещала занятия в художественной студии, которые вёл Николай Фешин.

«Мы были последней группой учеников Николая Ивановича на советской земле перед его отъездом за границу, – вспоминала Дебора Иосифовна. – Николай Иванович остался в нашей памяти как внимательный и чуткий педагог-художник. Это были 1919, 20, 21 годы.

В трудное время разрухи, гражданской войны, голода в Поволжье начала восстанавливаться художественная школа. Вот в то самое время и началось наше художественное образование.

В 1918 году мне посчастливилось попасть в студию Н.М. Сапожниковой, где занятия вел Николай Иванович Фешин. В студии работали над обнаженной натурой люди разных возрастов и разной подготовки <…>

Н.И. Фешин. Портрет Н.М. Сапожниковой. 1916 г.

На выставке «Шедевры ГМИИ РТ. Николай Фешин»

в Казанском Кремле. 2025 г.

Осенью 1919 года, после перерыва, снова открылась художественная школа. Называлась она “Свободные художественно-технические мастерские” (впоследствии она была преобразована в высшее художественное учебное заведение “ВХУТЕИН”).

<…> Это был как бы подготовительный курс, где занимались живописью, рисунком, лепкой и знакомились с основами архитектуры. Курсовой системы тогда не было, и со второго года обучения учащиеся попадали в индивидуальные мастерские.

Н.И. Фешин. Автопортрет. 1920 г. (?).

На выставке «Шедевры ГМИИ РТ. Николай Фешин»

в Казанском Кремле. 2025 г.

1919 год. Николаю Ивановичу было 38 лет. Выше среднего роста, худощавый, с резко выдающимися чертами лица, со светло-серыми пронзительно смотрящими глазами, он производил впечатление человека с сильной волей и твердым характером. Был малоразговорчив, но на вопросы учащихся давал подробные и основательные объяснения. Завязывалась интересная, оживленная беседа по различным вопросам искусства.

При обходе работ, в торжественной тишине, окруженный учениками, боявшимися пропустить хоть одно его слово, он делал указания, критикуя работы. Все воспринимали его слова как неопровержимую истину. Очень редко он брал кисть и делал поправки, кратко, лаконично объясняя исправления.

И его указания являлись законом, которым руководствовались при дальнейшей самостоятельной работе в его отсутствие.

У меня сохранялись 3–4 работы с его поправками. Я не притрагивалась к ним после его исправления, хранила их как реликвию. Это было потому, что мы ценили каждый его штрих и каждый его совет (работы эти пропали у меня в дни блокады Ленинграда)». (Источник: Д.И. Рязанская. Из воспоминаний. Архив Музея ИЗО ТАССР. Фонд Н.И. Фешина. Оп. 1. Д. Ф-23.)

В 1919–1922 гг. Дебора Рязанская училась в Казанском государственном архитектурно-техническом институте у В.С. Щербакова.

Краткая справка: Щербаков Валентин Семёнович (1880–1957) – художник. Окончил художественную школу в Казани (1894–1900) и Академию художеств в Санкт-Петербурге (1990–1909), одновременно изучал древнерусскую живопись в Археологическом институте. В 1917–1918 гг. работал на Государственном фарфоровом заводе, где создал более 100 композиций для росписи тарелок. Член художественных объединений «Товарищество независимых» и «Общество имени А.И. Куинджи». В 1918 г. уехал в Казань, где работал до 1922 г. как театральный декоратор для театров Казани (оперного и драматического) и для других театров Татарской республики. По приглашению Н.И. Фешина руководил Казанскими художественными мастерскими. В 1922 г. вернулся в Петроград, но, из-за сокращения штата сотрудников не смог работать на ГФЗ и открыл при Академии художеств мастерскую по эмали (вскоре закрывшуюся). В 1928 г. выпустил альбом вышивок. В 1928 г. перешел на преподавательскую деятельность в Ленинградский художественно-промышленный техникум. В 1931–1941 гг. занимался, главным образом реставрацией росписей в Таврическом дворце, в Екатерининском дворце и Лицее Царского Села и других зданиях Ленинграда. В 1949–1954 гг. – профессор Ленинградского Высшего художественно-промышленного училища им. В.И. Мухиной. Похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище.

В то сложное, но счастливое для Деборы Рязанской время, ей удалось побывать в Москве, она видела Маяковского и её поразил тот факт, что из кармана его знаменитой жёлтой блузы торчала морковка.

(К слову: об этом в своих воспоминаниях «Низкие истины» – в главе о деде-художнике – рассказывает и режиссёр Андрон Кончаловский: «Во времена революции семья Кончаловских жила в мастерской Петра Петровича на Садовом кольце у Триумфальной площади, в том самом подъезде, где жил Булгаков. <…> Здесь бывали Хлебников, Бурлюк. Сюда пришёл Маяковский в своей жёлтой блузе, с морковкой, торчавшей вместо платка из кармана. Дед был из “Бубнового валета”, к тому времени с футуристами бубнововалетчики поссорились. “Футуристам здесь делать нечего”, – сказал дед и захлопнул дверь перед носом у Маяковского. Здесь писались картины...»)

В 1921–1922 г. курс социологии искусства в Казанском государственном архитектурно-техническом институте читала М.В. Нечкина (1899–1985), которая после окончания Казанского университета, была оставлена в университете для подготовки к профессорскому званию. Милица Васильевна Нечкина, ставшая впоследствии видным исследователем движения декабристов, проводила и практические занятия, которые посещала Дебора Рязанская. Вечерами по субботам в одной из аудиторий института собирались и казанские поэты, они читали свои стихи. Дебора Иосифовна с теплотой вспоминала Нечкину и творческую молодую атмосферу тех лет. (Источник: ГА РТ. Ф. 1431. Оп. 1. Д. 34. Л. 5.)

В том же 1922 г. Дебора Рязанская уехала в Ленинград. С юмором рассказывала она потом своим ученикам, как при прописке в городе у неё допытывались: «Так вы рязанская или казанская?..»

Дебора Иосифовна поступила в Ленинградский высший художественный институт (ВХУТЕМАС), базой которого являлась Академия художеств. Там она подружилась с Юрием Алексеевичем Васнецовым (1900–1973), дальним родственником братьев-художников Виктора Михайловича и Аполлинария Михайловича Васнецовых.

С 1924 г. Дебора Иосифовна преподавала в изокружках, студиях, художественном училище и художественной школе. В 1940 г. она участвовала в выставках ЛОССХа.

В начале блокады Ленинграда Д.И. Рязанская рисовала агитационные плакаты, поднимающие дух населения. Затем ей удалось эвакуироваться в Казань и вернуться там к преподавательской деятельности.

Один из учеников Д.И. Рязанской вспоминал, как летом 1942 г. её студенты «застряли» в колхозе, куда их отправили подкормиться и заработать немного на жизнь, и не могли дождаться отправки в Казань.

«Весь первый день мы просидели на своих мешках с мукой. Пароходов не видно. По Волге плывут катера с баржами, груженными продовольствием и оружием для фронта, но ни один к нашей пристани не подходит. Стало тревожно. Ходят слухи, что нас не вывезут, пока фашисты наступают на Сталинград. Проходит день, другой, а мы все сидим на пристани. Постепенно съедаем запасы печеного хлеба. Уже стали отдавать понемножку свою муку в небольшую столовую, чтобы нам готовили еду хотя бы один раз в день. Уныло бродим по берегу реки. Девочки наши сникли.

Кто-то из ребят предложил отправить срочную телеграмму в Казань и сообщить о нашем бедственном положении.

Её послала руководитель нашей группы Дебора Иосифовна Рязанская, которую мы все уважали. Она была эвакуирована из осажденного Ленинграда, где преподавала в Академии художеств имени Репина. Это была энергичная, жизнерадостная женщина. Она, как и мы, не отставая от колхозниц, работала на уборке, много рассказывала о Ленинграде, о художниках. Это был настоящий педагог, друг и товарищ. И вот через сутки с криком “ура” мы встречали небольшой катер…».

(Источник: Вайншток Ю. А было всё так… : дневниковые записи / публ. Галины Коробкиной // Заметки по еврейской истории. – 2018. – № 7.)

После Великой Отечественной войны Д.И. Рязанская преподавала в Ленинградской художественной школе (Таврическая ул., д. 35).

Урок Д.И. Рязанской в ЛХШ. 1959 г.

Внимательная к своим ученикам Дебора Иосифовна не ошибалась, оценивая творческий потенциал каждого из них. Так, например, выделяла Толю Семёнова (он учился в ЛХШ в 1958–1961 гг.): приглашала его на пленэр в Отрадное, к себе домой (она занимала маленькую комнатку в доме у Академии художеств) или в мастерскую своей подруги в Дом пионеров, радуясь успехам своего любимого ученика, и сама дважды писала его портреты.

Безусловно, Д.И. Рязанская была бы рада узнать, что творческая жизнь Анатолия Семёнова сложилась: он стал замечательным художником, графиком, яхтсменом – участником двух кругосветных плаваний на яхте «Апостол Андрей». Его творчество отражает мир Русского Севера близкий и Виктору Конецкому, картины многочисленных путешествий по миру (некоторые из них хранятся в нашем доме). И сегодня Анатолий Алексеевич Семёнов с благодарностью вспоминает Дебору Иосифовну, – талантливого педагога и доброго человека, – дарившую ему вдохновение для творчества.

21 августа 2025 г.

В середине 1960-х гг. Дебора Иосифовна переехала из Ленинграда в Казань уже навсегда. Жила она в большой коммунальной квартире на улице К. Маркса (дом Банарцева XIX в., ныне – не жилой) вместе с сёстрами – Лидией Иосифовной и Розой Иосифовной Рязанскими.

Тогда её окружение было замечательным, довольно назвать имя и Рудольфа Арнольдовича Бренинга.

Д.И. Рязанская. Портрет Рудольфа Бренинга. 1972 г.

Краткая справка: Бренинг Рудольф Арнольдович (1934–2010) – выдающийся казанский композитор, пианист, скрипач и альтист, дирижёр, педагог; Заслуженный работник культуры Республики Татарстан. Родился в семье казанских немцев. Отец был репрессирован. Окончил музыкальное училище, консерваторию, был принят в оркестр оперного театра. Около 45 лет преподавал в Казанском музыкальном училище. Организовал и был руководителем и дирижёром струнного оркестра Дома учёных. Автор трёх учебных пособий, множества произведений для скрипки, альта, фортепиано, камерного оркестра. После перенесенного инсульта и выхода на пенсию сочинил более 60 фортепианных пьес для одной правой руки. Написал книгу воспоминаний «История моей семьи». Сегодня в Казани на ул. К.Маркса, д. 62 открыт музей «В гостях у Бренингов» (собрание мемориальных предметов семьи известных казанских аптекарей и музыкантов).

Последние годы жизни Деборы Иосифовны Рязанской были не простыми: она болела, похоронила младшую сестру. В.В. Конецкому, который не терял связи с Деборой Иосифовной через общих знакомых, о её жизни сообщала и Евгения Андреевна Лошадкина, ухаживавшая за немощными сёстрами Рязанскими. (Её отец А.Г. Лошадкин окончил с золотой медалью Казанскую Императорскую художественную школу, потом уехал учиться в Санкт-Петербург, где его соучеником по Академии художеств был Н. Фешин; скончался Андрей Гурьевич Лошадкин в 1942 г. в тюрьме в Свияжске.)

– писал отец Алексея Штерна Георгий Александрович Штерн (1905–1982), прошедший лагеря и закончивший жизнь абсолютно слепым.

Дебора Иосифовна Рязанская скончалась в Казани 1 августа 1990 года, похоронена на Самосыровском кладбище. В собрании Государственного музея изобразительных искусств Республики Татарстан (в запаснике) хранятся её работы.

Фото на памятнике.

Д.И. Рязанская оставила вспоминания о художнике Н.И. Фешине – своём земляке и учителе.

Краткая справка: Фешин Николай Иванович (26 ноября [8 декабря] 1881 – 5 октября 1955) – живописец. Родился в Казани, окончил там художественную школу, затем – Академию художеств в Санкт-Петербурге. Вернулся в Казань преподавать в художественном училище. В 1923 г. перебрался в США, где пользовался успехом: его картины покупали, устраивались выставки. В г. Таос он построил дом, где ныне работает Дом-музей Фешина. В последние годы художник жил в Санта-Монике. В 1976 г. дочь художника Ия Фешина перезахоронила прах отца на Арском кладбище в Казани (с 2011 г. её прах в могиле отца).

Казань. Арское кладбище.

В 2024 г. в Санкт-Петербурге в Академии художеств прошла замечательная выставка «Возвращение. Николай Фешин и Степан Эрьзя», на которой был представлен и фрагмент воспоминаний о Фешине Деборы Иосифовны Рязанской.

Николай Фешин – один из любимых живописцев Виктора Конецкого. Художник скончался 70 лет назад.

В 1918 году мне посчастливилось попасть в студию Н.М. Сапожниковой, где занятия вел Николай Иванович Фешин. В студии работали над обнаженной натурой люди разных возрастов и разной подготовки. (Было мне тогда 16 лет, я нигде не училась рисовать, кончала общеобразовательную школу.)

Помню первые указания Николая Ивановича. Он взял у меня из рук кисть и сказал: «Разве так держат кисть? Вот как надо ее держать, как смычок!» И черной краской касательными линиями стал широко намечать основной силуэт натурщицы.

Осенью 1919 года, в трудное время разрухи, гражданской войны и голода в Поволжье после перерыва снова открылась художественная школа.

Я и моя подруга Родионова (Александра Петровна Родионова [1899–1988] окончила Казанский государственный архитектурно-технический институт в 1923 г., затем с 1924 г. преподавала в учебных заведениях и в Уральском политехническом институте в Свердловске; художник. – Т. А.) поступили туда на общий курс. Это был как бы подготовительный курс, где занимались живописью, рисунком, лепкой и знакомились с основами архитектуры. Курсовой системы тогда не было, и со второго года обучения учащиеся попадали в индивидуальные мастерские к Н.И. Фешину, Щербакову, П.П. Бенькову, Н.М.Сапожниковой, В.К. Тимофееву, а некоторые к преподавателям левого направления: Игорю Никитину, Федотову, Мансурову, Маркушеву.

Вокруг Фешина группировались его ученики, окончившие художественную школу и учившиеся у него до революции: Зоя Кудряшова, Наталья Пономарева, Елена Дьяконова, Петр и Владимир Кудряшевы, Женя Медведская, Байбарышев, Вильковисская, сестры В.А. Смиренская и М.А. Смиренская, М.М. Васильева.

При обходе работ, в торжественной тишине, окруженный учениками, боявшимися пропустить хоть одно его слово, Николай Иванович делал указания, критикуя работы. Все воспринимали его слова как неопровержимую истину. Очень редко он брал кисть и делал поправки, кратко, лаконично объясняя исправления.

И его указания являлись законом, которым руководствовались при дальнейшей самостоятельной работе в его отсутствии.

В живописи Николай Иванович обращал внимание на композицию цветовых пятен и требовал подчинения их главному цветовому пятну. Он требовал строгого соблюдения тоновых отношений, связи цветовых пятен, вписывания одного цвета в другой, мягких переходов из цвета в цвет, в особенности в портрете и обнаженной натуре.

При начальном построении рисунка предлагал определить характер силуэта, отсекая пересекающимися касательными линиями наиболее характерные направления формы.

В рисунке строго требовал построения конструкции формы, на основе анатомии уточняя строение скелета. Поправляя рисунок, Николай Иванович резкими штрихами подчеркивал строение скелета, черепа, сочленение костей и направление их при различном положении. Требовал твердо поставить фигуру. Форму он знал артистически, без труда мог нарисовать ее в любом ракурсе и повороте.

Он часто повторял, что рисунку можно, как грамоте, научить любого, но живописи научиться нельзя, ибо это зависит от одаренности человека. Поэтому он поправлял рисунок, а в живописи ограничивался обычно советами.

Помню, как он посоветовал мне выбросить на время краплак с моей палитры (так как я им злоупотребляла) и очень рекомендовал вместо него пользоваться сиеной жженой. Советовал работать охрами, умбрами, натуральными землями, жженой костью. Много внимания уделял технологии живописи, рекомендовал рецептуру грунтов. Он любил впитывающие грунты, матовую поверхность живописи. В качестве растворителя рекомендовал очищенную нефть-летучую без остатка. Лаки и масла мы не употребляли. Рисунки делали на серой оберточной бумаге. Угли жгли сами.

Николай Иванович предпочитал работать со способными учениками, они его понимали с полуслова, с ними у него устанавливался контакт. Что же касается начинающих, то он некоторое время к ним лишь присматривался, а затем, если замечал в их работах «искру», то есть видел способности, начинал серьезно с ними работать.

Николай Иванович считал вполне допустимым увлечение учащихся каким-либо художником и говорил, что находиться под влиянием того или иного мастера и даже подражать ему временно – весьма полезно. Он считал, что со временем в работе выявится свой почерк, свой колорит, своя индивидуальность. Но никогда не ориентировал нас на копирование какого-нибудь мастера, хотя в Академии этот метод существовал.

Я не помню, чтобы мы у него рисовали гипсы. Часто в беседах он обращал наше внимание на произведения Гольбейна, Рембрандта, Франса Гальса, Цорна. Видимо, это были его любимые мастера. С интересом относился к творчеству Врубеля.

На третий год обучения в мастерских произошла перегруппировка учащихся: была введена курсовая система, нас распределили по курсам. Старшим, третьим, курсом руководил Н.И. Фешин.

Помню натюрморт, который он поставил нам в начале года. Это были громадные оранжево-желтые тыквы, большая бутыль зеленого стекла и куски оконного стекла, поставленные в различных направлениях, весь натюрморт стоял на низкой широкой подставке.

Любил он также ставить постановки против света. Помню натурщицу в позе египетских фресок, на фоне большого окна в мастерской верхнего этажа. Летом он ставил натуру на фоне голубого неба, против света.

На третьем курсе он задал нам композицию на тему «Возвращение Одиссея к Пенелопе». Вообще же в то время заданий по композиции почему-то не было, и это был большой пробел в воспитании художественной молодежи.

В мастерской, где мы занимались, стояли лицом к стене две его работы: «Бойня» и «Обливание». В отсутствие Николая Ивановича мы часто отворачивали от стены картины и рассматривали их, восторгаясь и изучая технику его работы.

В то время мастерская промерзала, мы писали в шубах, валенках и варежках. Натурщиков ставили около железной печи («буржуйки»). Натура с одной стороны от раскаленной печи делалась красной, а с другого бока замерзала. Но энтузиазм от этого не падал! Работали напряженно, с интересом и горением.

Часто приходили к нам молодые поэты, читали свои стихи. Среди них были: Александр Безыменский, Павел Радимов, Милица Нечкина, Ольга Бать и другие.

В 1920 году мы совершили экскурсию в товарном вагоне в Москву, чтобы увидеть галереи и выставки. По приезде делились впечатлениями с Николаем Ивановичем. Он посмеялся над моим восторгом в то время перед Ван Донгеном и сказал: «Это очень поверхностно и чересчур декоративно!»

В трудные 1920-е годы Фешин не работал над большими полотнами, писал ряд портретов и делал миниатюрные копии со своих работ на деревянных кустарных изделиях, которые можно было встретить в продаже.

В последний раз я виделась с ним весной 1923 года (уже будучи студенткой петроградской Академии художеств) в Москве, где он жил в ожидании визы в Америку. Он говорил, что ехать за границу ему не хочется, что неизвестность, чужой уклад жизни его не привлекают, но жена настаивает, изучила язык, хлопочет визу...

Вскоре он уехал.

Время не стерло в нашей памяти его указания и советы, он остался для нас учителем, большим художником, мастером и человеком.

Фото: Морской литературно-художественный фонд имени Виктора Конецкого.

Казань, 28 июля – 1 августа 2025 г.