Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»



Глава VII

 Радости и печали

1

Ожидание результата прохождения работы в ВАК держало Платонова в постоянном напряжении. Разум твердил, что нельзя паниковать, нет для этого никаких причин и поводов, а внутренняя тревога, душила все трезвые доводы. Ничего подобного с ним раньше не бывало. Андрей стал раздражительным и замкнутым. Это сразу же заметили на кафедре и, зная его вспыльчивый характер, старались с ним поменьше общаться. А он, хотя и понимал, что возводит напраслину, воспринимал тактичность коллег как недоброжелательное отношение к себе.

Со своей новой бедой Андрей пытался бороться испытанным методом – работой. Работой до головной боли, до ряби в глазах, до полного изнеможения.

Ещё полтора года назад они с Прохоровым задумали учебное пособие. Оно давно значилось в планах издания, и из издательства не раз приходили строгие предупреждения, но защита диссертации всё задвинула на «потом». И вот теперь он с яростью бросился погашать долг. Этот отшельнический труд хоть и не приносил выздоровления, но, во всяком случае, притуплял приступы панического беспокойства.

…Прошло почти полгода со дня защиты, а известий из ВАКа не было. Прохоров тоже ничего определенного не сообщал. Состояние затяжной неопределенности становилось невыносимым. И вот однажды – это было в конце декабря – Платонов обнаружил в разбитом почтовом ящике невзрачную почтовую открытку.

«Наверное, опять бросили ко мне очередное уведомление соседям, – подумал Андрей. – Завтра утром занесу, а то сейчас уже поздно», – решил он и машинально засунул открытку в портфель. Но какое-то волнение всё же зародилось в душе.

Дома, едва скинув шинель и фуражку, он торопливо извлек открытку, глянул на адрес отправителя и ахнул: открытка была из ВАКа. Перевернул её и на обороте прочел: «Дорогой Андрей Семенович! Поздравляю Вас с наступающим Новым Годом и в качестве новогоднего подарка сообщаю, что сегодня 13.12.80 г. Вы утверждены экспертным Советом ВАК в ученой степени кандидат технических наук. От всей души поздравляю М.И. Дунаев»

«Ну вот, – вздохнул Андрей, – состоялось. А ты несчастный хлюпик, переживал, мучался». Усталость и апатия внезапно навалились невыносимой тяжестью. Торопливо скинув тужурку и ботинки, он рухнул на тахту, втиснулся в мягкий уголок, съежился в комочек, подтянув к подбородку колени, натянул на голову плед и, совершенно опустошенный, провалился в сон…

Проснулся когда за окном едва начало брезжить. Прошел в ванную, ополоснулся. Переоделся. Пошарил по полу в поисках открытки. Она забилась под тахту. Чертыхаясь, извлек её оттуда и стал вчитываться в каждое слово, написанное каллиграфическим почерком. Вдруг удивился:

«Стоп! А при чем здесь Дунаев? Может быть просто однофамилец? Но нет инициалы М.И. Да и чего бы вдруг какой-то незнакомый Дунаев из ВАКа стал писать совершенно чужому человеку? Обычно они не пишут – тиснут штамп, проставят дату и номер протокола и всё, тем более, что вверху открытки в канцелярии пометили: «кандидат технических наук».

Отдернул тюлевую занавеску. За окном распласталось присмиревшее после недавнего шторма море. Оно было первозданно пустынно: ни огонька, ни дыма, ни силуэта корабля. Море не имело границ и горизонта. Казалось, что в этот ранний час вода и воздух образовали полупрозрачный дымчатый сплав и залили им все пустоты, все неровности и все впадины на земле. Законсервированные в нем предметы – дома, деревья, уличные фонари были размытыми. Отсутствие четко очерченной дали превращало окружающий мир в некую бестелесную субстанцию. Так, наверное, выглядит космическая бездна…

«Пустыня! Всё вымерло. Все дрыхнут, и люди, и море, и небо – все, все! А я вот кандидат наук, но всем на это наплевать. Ну, и черт с вами! – развеселился Платонов, – продолжайте дрыхнуть и плавиться в неге, а я пойду праздновать победу!..»

Окончательно развеселившись, достал бутылку коньяку, хлобыстнул рюмку и принялся готовить себе праздничный завтрак.

Но Дунаев не выходил из головы, и Андрей все прикидывал, откуда тот узнал о его защите, а главное – каким образом попала к нему эта карточка-извещение?

«Кретин, – хлопнул он себя полбу, – все же очень просто. Ещё тогда, в Пензенском аэропорту, Воинов обронил, что Михаил Иванович до своего ухода в отставку был членом закрытого экспертного Совета ВАК по ракетной специальности. На это замечание, помнится, Артем Ермолаевич отмахнулся: «Вряд ли он остался в Совете!» А вот, оказывается, остался и, оказывается, вспомнил своего бывшего соискателя и первый порадовался его успеху…

Андрей самодовольный и слегка захмелевший нежно погладил открытку:

«Не забыл! Значит, что-то есть в моей работе раз сам Дунаев, человек скупой на похвалы и лишенный всяких сентиментальных штучек, поздравил? Всё ж таки молодец ты, сукин сын Платонов!»

Едва пропикало девять, он помчался на почту и дал две телеграммы: «Получил уведомление ВАК присвоении степени. Андрей» – одну Прохорову, а другую Кручининым

В тот же день вечером почтальон принес ответ от Кручининых: «Радуемся успеху. Жди огромного письма». Но куда-то задевалось оно. А может быть, его и вовсе не было. Хотели написать, да в житейской суете, так и не собрались...

Что же касается Прохорова, то он откликнулся через два месяца. На половинке тетрадного листа своим убористым почерком написал, что поздравляет от души с присвоением ученой степени, о чем случайно узнал от ребят из головной организации. Долго молчал, потому что месяц провалялся в госпитале – крепко прихватило сердечко. Сейчас гостит у матери в Ленинграде. Планирует забрать её к себе, а ленинградскую квартиру отдать дочери – «бабы в конец одолели». И ещё сообщал, что «на кафедре тоже не мед». Между педагогами идет грызня за освобождающееся в мае место зама, за адъюнктов, за доцентство, словом кухонные склоки, переросшие в образ жизни. «Противно наблюдать, как из-за сиюминутных выгод, из-за прибавки десятки к жалованию, люди теряют разум, достоинство, честь».

 По письму чувствовалось, что в который раз его крепко обидели, наплевали ему в душу, попрали чувства и при этом даже не извинились за содеянное. Чувствовалось, что он глубоко всё это переживает, негодует и мечется, и потому через два дня к не отправленному письму на клочке бумажки дописал: «Я сейчас часто задумываюсь о том – сколько же на земле негодяев и проходимцев? В том числе и среди наших общих знакомых. Прошу тебя, будь бдителен. Не верь сладким речам и, особенно, бойся подхалимов. Будь принципиален, хотя это дорого обходится…».

Ещё через пару месяцев, уже из Пензы, Прохоров сообщил: «Перевез маму к себе, а квартиру в Ленинграде отдал Светлане… квартиру отдал – отец больше не нужен. На кафедре дела стали хуже. Пора мне отсюда сматывать удочки. Прохожу ВВК на предмет увольнения в запас. Напоследок рекомендую тебе одного парнишку, капитана адъюнкта. Его заинтересовала твоя работа. Имеет желание продолжить её под твоим доглядом. Дал ему твой адрес. Посмотри. Парень вроде неплохой. Хотя, сам понимаешь, что все они неплохие, пока не дошло до дела. Но как знать? Во всяком случае, голова у него на месте. Решай дружище. Пора тебе и учениками обзаводиться….»

2

Наконец-то, всё вошло в нормальную колею, и причин для беспокойства вроде бы не существовало. Но так уж был устроен Платонов, что долгий покой и размеренная жизнь сначала начинали его утомлять, а потом тяготить, что служило верным признаком надвигающегося насыщения, и означало неизбежные поиски новых областей приложения себя.

Андрей любил свой предмет. Имея уже приличный научный, педагогический и методический опыт, материалом владел свободно. Но!..Вот это самое «но» и являлось возмутителем жизненного благоденствия.

Однажды ему вдруг стало неинтересно в который уже раз повторять отшлифованные лекции и практические занятия. Это означало, что курс «поставлен на крыло»: всё в нем разложено по полочкам, выброшено лишнее и несущественное и теперь этот предмет может читать даже начинающий педагог. А ему здесь делать больше нечего. Талдычить одно и то же из года в год он никогда не согласится. Он сделал матрицу, образец, а тиражируют пусть другие. Это не его сфера деятельности.

«Да, Платонов, – сказал тогда он себе, – пришла пора менять пластинку…»

С детства Андрея интересовало всё загадочное, необыкновенное и терпеть не мог он скучного однообразия. Решения в любых делах принимал всегда сам без оглядки на кого- либо. Поэтому ошибки и промахи, которых наделал немало, с годами развили в нём предельную собранность, экономность в чувствах и осмотрительность в делах. Он инстинктивно сторонился шумных компаний, легкомысленного веселья, пустопорожнего время препровождения. Правда, под настроение, в застолье или в кругу приятелей мог блеснуть и юмором и эрудицией, но едва появлялись признаки душевного дискомфорта – как он тотчас «выключал» себя из общего веселья. Это быстро заметили и внезапным сменам настроения Платонова перестали удивляться.

По натуре он был максималист и однолюб. Все свои нежные чувства, на которые был способен, растратил в ранней молодости, отдав их безоглядно женщине, от которой не получил ни ответного тепла, ни даже простого участия. В конце концов, так и не испытав счастья, расстался с ней трудно и тревожно.

Комфортно ему было лишь в творчестве, когда появлялась цель, интерес и желание эту цель достичь. Вот почему даже на самых крутых виражах и умопомрачительных зигзагах своего многотрудного пути в науке он ни разу не усомнился в правильности своего выбора. Единожды став на избранный путь, пройдя сквозь тернии и невзгоды, он уже не мог, да и не хотел с него свернуть. Уход с этого пути означали бы для него крах, полную деградацию. Своим мнительно-сторожким нутром он это отлично понимал и делал всё, чтобы не потерять бойцовской формы. Как ни парадоксально, но не лучшие в обыденной жизни человеческие качества здесь играли положительную роль, надежно уберегая Платонова от принятия ошибочных для себя решений…

Баку нравился ему. С годами в городе у него появилось много знакомых и приятелей. Этим он был обязан, прежде всего, своим друзьям – Лиде, Вагиту и Сулико Рубеновне. Он часто бывал у них в гостях. Сулико Рубеновна помогла записаться в библиотеку Академии наук. Там по её же протекции ему открыли доступ к редким фондам, а в уютном читальном зале для научных работников закрепили за ним отдельный столик, за которым он мог работать в любое, удобное для себя время. Однако, несмотря на разнообразную и интересную жизнь в Баку, иногда без видимых причин что-то неясное вдруг начинало покалывать внутри. Возникавшее беспокойство длилось мгновения, но ощущение неуютности оставалось после этого надолго. Сначала Андрей отмахивался от этого чувства, объясняя появлявшийся дискомфорт своей извечной мнительностью и задерганностью научными делами. Но здесь он лукавил. Просто он ещё не был готов признаться себе в том, что никогда эта экзотическая страна с шумными базарами и безалаберно-суматошными, плутовато-сердечными людьми, с бурным морем и приторно-горькими запахами нефти и газа не станет ему близкой, понятной и свойской. Он ещё надеялся, что со временем все образуется. Но принцип «стерпится – слюбится», как и в семейной жизни, здесь тоже оказался обманом…

Пока Андрей был занят борьбой за свою «науку», это чувство, задавленное страстями и эмоциями, особо себя не проявляло. Но стоило всему уладиться и определиться, как симптом тревоги не заставил себя ждать…

В этих терзаниях все точки над «i» поставила поездка в февральскую заснеженную Пензу. Поселили Платонова в том же номере, что и в июле. Было воскресное утро. Обитатели «общаги» не спешили вставать. Андрей тоже нежился в теплой постели, отрешенно прислушиваясь к гостиничной тишине. Окно, задернутое выцветшей желтой портьерой, ярко светилось, заливая комнату золотистым рассеянным светом. Продолговатый солнечный луч, прорвавшись в прореху между портьерой и косяком оконной рамы, медленно полз по стене, высвечивая её неровности и щербины. В самом луче совершалось хаотичное движение пылинок. Андрей с интересом наблюдал за их беспорядочным перемещением. Это наблюдение вызвало неожиданную ассоциацию ледового катка в городском саду: на темно-сером поле носятся, кружатся, встречаются и разбегаются, сталкиваются и отскакивают, танцуют и крутят фуэте сотни разноцветных фигур. Гирлянды раскрашенных лампочек бросают мягкие блики на исполосованный коньками лёд. Веселый гомон скользящей толпы гасят мелодии вальсов, фокстротов, танго, льющиеся из динамиков. Всё это вместе взятое создает особую интимную атмосферу, в которой молодость живет пленительной жизнью первых встреч, робких объяснений, дерзких размолвок, нечаянных радостей и горьких обид…

С Людмилой Андрея познакомил на катке Горский. Они были ровесники и жили друг от друга через два дома, но учились в разных школах. Тогда ещё мальчики и девочки учились отдельно. Хитрый Горский, как всегда, побалагурив неожиданно подхватил свою подружку и, что-то шепнув ей на ухо, увлек в толпу катающихся. Это было первое знакомство Андрея с девчонкой, и он не знал, что говорить и как себя вести. Людмила, рассеянно перебирая кисти красного шарфа, перекинутого через плечо, искоса с любопытством поглядывала на него. Молчание становилось тягостным, и Андрей, вдруг испугавшись, что она сейчас уйдет, понес какую-то нелепицу: сначала про последний хоккейный матч, потом его кинуло в дебри фигурного катания, которое тогда входило в моду, и на котором все были «зациклены». Он вдруг ни с того ни с сего стал рассказывать ей о Николе Панине первом российском олимпийском чемпионе по фигурному катанию и о технике выполнения его волшебных восьмерок, напрочь забыв, что перед ним стоит почти окоченевшая симпатичная девчонка с роскошными льняными волосами до плеч и что ей невероятно скучно…

Выбрав момент, когда Андрей, наконец, сделал паузу в своих витиеватых рассуждениях, Людмила зябко пролепетала:

– Я замерзла. Мне пора домой...

Всю дорогу они молчали. Андрей злился на себя за свою «неуклюжесть» и до зубного скрежета завидовал Горскому, который с девчонками общался свободно даже подчеркнуто небрежно и, как ни странно, это им нравилось. Возле дома Людмила протянула Андрею руку в вязанной цветастой варежке:

– Спасибо за вечер. С вами было очень интересно, – ровным, чуточку насмешливым тоном сказала она и юркнула в калитку.

Снова встретились они первого сентября. К тому времени вышло постановление об упразднении раздельного обучения, и в их классе появились девчонки. Одной из них была Людмила. И в первый же день произошел инцидент, который, наконец, сблизил их. Случилось это на перемене. Он выходил из класса, а Людмила в это же самое время, находясь в коридоре, толкнула отворявшуюся дверь и рассекла Андрею бровь. Был большой переполох. Его на «скорой» увезли в больницу. Там на рану наложили швы и отправили домой. Все это время перепуганная Людмила была с ним, а потом со слезами объясняла его маме случившееся…

Так они стали друзьями, а потом и полюбили друг друга первой трепетной и очень хрупкой любовью…

Что было дальше? Он укатил в училище, и они писали друг другу длинные нежные письма. А потом Людмила встретила старшего лейтенанта, танкиста, вышла за него замуж, и уехала со своим благоверным к месту службы в Группу советских войск в Германии. Об этом она честно написала Андрею в подробном письме. Какое-то время они переписывались. Правда, не регулярно, в основном слали друг другу праздничные поздравительные открытки с краткими известиями о себе.

В последнем письме, незадолго до выпуска Платонова из училища, Людмила сообщала, что муж получил капитана, а сын Андрей идет в подготовительный класс. Вероятно, в конце года они вернутся домой, скорее всего, куда– нибудь в Прибалтику. Желала Андрею семейного счастья и успехов в службе. Больше писем от Людмилы не было. С тех пор прошло почти двадцать лет…

Что явилось причиной столь неожиданных воспоминаний, Андрей ответить не мог. Скорее всего, эти воспоминания хранились где-то в тайниках души всегда, но получили столь неожиданный выход после поездки в лермонтовские Тарханы. Там Андрей после долгих скитаний по Северу и Югу, наконец-то, вновь, увидел настоящую русскую зиму. Такую, – какой знал её с детства: с рафинадно-искристыми сугробами, с торжественно-строгими соснами, одетыми в белоснежные пушистые мантии, с ослепительной игрой солнца в свисающих с крыш сосульках, с колким морозным воздухом. И, конечно же, с коньками, лыжами и ребячьими зимними забавами. И не случайно, наверное, потом написались лирические строки:

…………………………………. .............. 

Торжественно строги притихшие боры,

Подернутые снежною вуалью.

Все замерло, всё ждет своей поры,

Всё заколдовано зимой и чуткой далью…

Как сладко и легко в сторожкой тишине,

Петлять меж сосен на упругих лыжах…

А здесь, на Каспии, - снежок на скалах рыжих,

Как золотой оклад на нищенском окне…

И именно в тот раз, по возвращении в Баку, увидев возле аэровокзала вызывающе зеленые кипарисы, Андрей понял, что настала пора искать себе другое место. Оставаться на этой земле он больше уже не мог.

3

Незнакомый капитан Анатолий Зарницын писал, сильно волнуясь. Это чувствовалось и по тону и по содержанию его письма. Он долго извинялся за причиненное беспокойство, возносил (совершенно напрасно) платоновскую диссертацию и, наконец, для большей убедительности своей просьбы – дать согласие на научное руководство – ссылался на рекомендации Артема Ермолаевича и самого генерала Изварина. Он клятвенно заверял будущего научного руководителя в серьёзности своих намерений, добросовестности работы над темой и неукоснительном выполнении всех его, Платонова, указаний.

Если отбросить вполне объяснимую сумбурность, просьба Зарницына была обоснована: Андрей действительно затронул в своей работе один из перспективных вопросов. Зарницын подметил эту новизну. Причем не только подметил, но и провел определенный литературный поиск и довольно четко сформулировал тему будущей работы. Это уже говорило о хороших задатках соискателя.

Прочтя письмо, Андрей улыбнулся. Вспомнил себя в начале пути. Представил тогда он на суд маститого ученого солидный фолиант страниц на пятьдесят, в котором, как ему казалось, обобщил и проанализировал ни много ни мало – мировой опыт разработки целого научного направления! И как ни странно, корифей науки ответил обстоятельным дружеским письмом, в котором всё разложил по полочкам, а точнее «разделал под орех» его научный опус. Но сделал это настолько тактично и ненавязчиво, что своими рассуждениями, как бы подвел Платонова к его же реферату с совершенно неожиданной стороны. И Андрей вдруг отчетливо увидел все слабости, неточности, а кое-где и явные нелепости в своих обобщениях.

Под впечатлением воспоминаний, не откладывая, сел за ответ. Писал откровенно: тема интересная и диссертабельная, но нужна глубокая проработка вопроса. Он, Платонов, в своей диссертации лишь наметил контуры проблемы, поскольку она не являлась основной в его работе. Чтобы успешно решить такую непростую задачу, Зарницыну придется основательно сосредоточиться на теории и изучить ряд разделов математической физики. Увлекшись, Платонов, отставил письмо. Набросал основные этапы исследований, сделал кое-какие расчеты. Тут же прикинул будущие эксперименты и все необходимое для их постановки. Получалась довольно интересная работа. Просмотрел свои выкладки и убрал листок в стол.

Помнится, в одной из первых бесед в «научном подвале» Воинов наставлял его:

– Составление плана научной работы – это кажущийся формализм. В разговорах всегда всё хорошо и гладко, а как попробуешь перенести всю эту гладкость на бумагу, тут и начинаются муки роженицы – и мысли топорные, и слова корявые, и вообще все, о чем так красиво рассуждалось – обыкновенная чушь и туфта. А большая часть гениальных озарений – либо фантазии возбужденного ума, либо технически не выполнимы. Запомните молодой человек: перо и бумага, дисциплинируют ум и оттачивают мысль…

Эти мудрые постулаты Андрей испытал на собственной шкуре, поэтому и не стал посылать своему первому ученику готовых решений и подсказок.

Надо сказать, что Зарницын оказался способным и трудолюбивым учеником, а их отношения вскорости стали дружески доверительными. В своих письмах Анатолий делился с Платоновым не только научными результатами, но и держал его в курсе кафедральных событий, рассказывал об общих знакомых и вообще охотно и откровенно писал о своей повседневной жизни.

Лично встретились они лишь в конце июня. Анатолий вырвался в командировку на три дня, чтобы передать Платонову диплом кандидата наук. В коротенькой записке Артур Ермолаевич очень сожалел, что Андрей не приехал на торжественное вручение диплома, желал ему всяческих успехов и просил уделить Зарницыну время на ознакомление с его экспериментальным стендом. О себе не писал ничего…

Прошло почти полгода после июньского приезда Анатолия. Артем Ермолаевич, хотя и не был уже на кафедре, но с прежним энтузиазмом и щепетильностью продолжал сопереживать кафедральную жизнь. Особенно опекал адъюнктов. У него готовились к защите вьетнамец и начальник лаборатории испытательного стенда. Заодно он «приглядывал» и за Зарницыным. Вот только письма Прохорова стали какими-то унылыми. Не ощущалось в них прежнего азарта исследователя и искрометной технической фантазии неординарного человека. Особенно насторожило последнее. Артем Ермолаевич писал: «…Недавно гостил у меня Мануилов. Здоровье его подкачивает, да и моё тоже не «ах!» Видно, подходит пора и вот-вот покажутся берега неторопливой Леты.… Вспоминали тебя и от души радовались твоими успехами в науке и службе. Ты правильно поставил работу с Зарницыным, и я не сомневаюсь в победном финале. Хватило бы здоровья дождаться этой минуты. Мы оба видим в тебе достойного ученика, продолжателя наших ракетных дел. Дома у меня идет война, суть которой изложу стихами, потому как в прозе не смогу передать свое душевное состояние:

…Мало осталось кликуш и падучих

Но их характер в родных узнаю.

Злоба, коварство и зависть живучи,

Даже в тех людях, которых люблю…

……………………………………….

Люди, родные! Правду не скрою:

Бросьте эмоции, гены поправ.

Можно ли жить с топором за спиною?

Утихомирьте наследственный нрав!…»

Перечитав письмо, Платонов решил: «Надо на зимние каникулы смотаться к шефу. Ему там невмоготу».

Тут же сел за ответ. Долго маялся, никак не находя нужных слов. Всё выходило либо слащавым, вроде леденца для зареванного младенца, либо казенным, как статьи инструкции. Ничего, не придумав, послал красивую новогоднюю открытку с пожеланиями здоровья, терпения и оптимизма. В ней же сообщил о своем намерении в конце января приехать в гости.

…А ещё через день получил письмо от Зарницына, в котором тот сообщал, что Артём Ермолаевич умер три недели назад от обширного повторного инфаркта. Сам он в это время находился в краткосрочном отпуске по семейным обстоятельствам – погиб старший брат. В Пензу вернулся две недели спустя после похорон Прохорова…

«Не может этого быть! Он же мне писал письмо. Оно пришло позавчера. Не может этого быть!» отмахивался от страшного известия Платонов, лихорадочно шаря в ящике стола. Найдя, наконец, письмо, стал искать дату.

Артем Ермолаевич обычно исповедальные письма писал не в один присест – дня два-три, а то и неделю и дат в таких случаях не ставил. Не было даты и в этом последнем письме. На плохо пропечатанном штемпеле пензенского отделения связи Андрей с большим трудом разобрал–таки: письмо было отправлено за три дня до его кончины…

«Где его носило почти месяц? И на каких волах его везли? – взорвался он. – А что же кафедральные лизоблюды не сообщили? Когда делал им отзывы на авторефераты, акты внедрения их научных разработок, вились, как мухи, возле банки с медом. Всё помнили и поздравляли с каждым праздником и с днем рожденья. А вот что умер шеф – ни у кого не хватило ни ума, ни желания вспомнить обо мне и сообщить. Быстро всё забыли. Сволочи!…»

4

Разгар июльской духоты. Безжалостное солнце и липкий воздух, насыщенный парами нефти, моря и перегретой земли, плавили мозг, а тело делали безвольным и ленивым. В такую пору местные аксакалы, отполированные песчаным хамсином до эбеновой черноты, коротают жару в укромных чайханах за неспешными нардами и долгой беседой, а бездомные бакинские собаки, коих в обычное время полным-полно на улицах, прячутся в тени каменных арок проходных дворов. И вот в это апшеронское исчадие ада ворвался, как всегда шумный и самоуверенный, Максим Горский:

– Эй, научный схимник! – весело заорал он с порога, словно не было двух лет беспричинного молчания. – Принимай гостя!

И не дав очухаться изумленному хозяину, сгреб его в свои объятья.

Платонов сразу подметил в друге большие перемены: Макс раздался, приобрел осанистость. Ухоженная короткая щеточка черных усов над верхней губой придавала выражению его лица строгий, официальный вид. Повелительные нотки, которые раньше только изредка проскакивали в разговоре, теперь обрели устойчивую интонацию чиновника высокого ранга.

– Я поживу у тебя недельку, – продолжая тискать и рассматривать Андрея, – категорически заявил Горский. – И не вздумай возражать! Я соскучился по тебе и хочу побыть с тобой!

Выпустив, наконец, из своих объятий Андрея, он по-хозяйски прошел в комнату, бросил в угол небольшой чемодан, сам рухнул на тахту.

– Садись! – указал он Платонову на стул. – Садись и рассказывай!

– Да мне особо и рассказывать нечего, – возразил Андрей, – всё обыденно и тебе вряд ли интересно: защитился, получил, как видишь, подполковника, стал заместителем начальника кафедры. По-прежнему холост. Что ещё? Есть ученик в Пензе. Толковый парень. Через годик, думаю, выйдет на финиш. Вот, пожалуй, и всё.

– Ты, прямо, как в анкете: «не владею», «не проживал», «не был», «не привлекался»! – расхохотался Горский. – Всё это дружище я знаю без тебя: и про успешную защиту, и про чины и звания и про холостяцкую жизнь... Вот разве, что про пензенского ученика слышу впервой!

– Откуда ж ты такой осведомленный? Мы уж скоро два года как не общались?

– Обижаешь и как всегда недооцениваешь, – иронически скривился Максим. – Я, между прочим, теперь начальник управления кадров весьма не хилого учреждения. Общаюсь с коллегами, в том числе и с моряками. И держу «на пульсе» твою бакинскую одиссею. Мне это интересно. Ты же ведь не пишешь, не звонишь. Я для тебя лицо второстепенное, не достойное внимания преуспевающего ученого …

– Не ёрничай, Макс. Ты же знаешь, что я всегда рад нашим встречам. Мы же из одного детства. Лучше расскажи как Аксинья, Олег? Кстати, а где они сейчас? И откуда взялся ты?

– Отвечаю, как на исповеди: отдыхали всей семьей в санатории в Мардакянах. Объедались фруктами и опивались великолепными азербайджанскими винами. Любовались местной экзотикой и кавказской природой, а также очаровательными горянками. – Макс сочувственно усмехнулся. – Это ты, научный сухарь, ни черта не видишь вокруг. Живешь в райском саду, ходишь среди обалденных, восточных красоток и до сих пор, наверняка, не завел, я уж не говорю гарема, хотя бы элементарной любовницы. Ну, да бог с тобой! Не буду больше травмировать целомудренную душу.

Он поднялся с тахты, подошел и обнял Андрея:

– Не знаю, почему, но поверь, Андрюха, в особо паскудные минуты, вспоминаю тебя и от души завидую твоей отстранённости от жизненного дерьма. В столице таких людей давным-давно нет. Они вымерли вместе с мамонтами.

– Брось, Макс. Не такой уж я херувим небесный, каким ты меня представляешь. Пошли-ка лучше на кухню готовить стол. И не уходи от ответа: где семья и как ты оказался здесь? – наигранно строго потребовал Андрей.

– Слушаюсь, товарищ подполковник! – в тон ему ответил Максим. – Разрешите старшему лейтенанту запаса следовать за вами на кухню и во время приготовления праздничной трапезы держать исповедальную речь?

– Валяй, старлей! – похлопал друга Платонов.

– Итак, мы продолжаем КВН, – бойко шинкуя овощи, игриво продолжил Горский. – События развивались по законам классического курортного романа. Приметил я как-то среди отдыхающих смазливую бабенку. Глазищи – во. Так и притягивают. Сначала я решил не стоит искушать судьбу. Но глаза этой бестии просто сводили с ума. И мы с ней, конечно же случайно, столкнулись у бювета минерального источника. Обменялись ничего не значащими фразами, и я понял, что «поплыл». Потом начали встречаться. Естественно, тайком от моих. Ей проще. Она свободная птица. Разведенная. Между прочим, доцент вашего Бакинского университета. Филолог. Имеет большие связи в ученом мире. Имей это ввиду, вдруг понадобится.

Макс разлил по рюмкам коньяк и кивнул: дескать махнем для разминки.

Андрей пристально взглянул на друга.

– Чего ты на меня пялишься? – хрустя редиской, спросил Горский. – Хорошими связями, как и надежными любовницами, пренебрегать не стоит…

– Валяй, дальше, – усмехнулся Андрей.

– Что, завидно?– вскинулся Гороский

– Не то, чтоб завидно, – сказал Андрей. – Просто мне всегда интересно, как ты ловко такие делишки прокручиваешь. Ещё со школьных времен интересно.

Макс самодовольно хмыкнул, покачал головой, но не стал язвить на сей счет.

– Вчера я отправил своих домочадцев восвояси. Аксинье сказал, что смотаюсь на недельку к тебе. И как видишь, не обманул женушку.

Он снова разлил коньяк по рюмкам.

– Слушай, – возразил Платонов, – не гони лошадей. Так мы никогда не сядем за стол.

– Ты, Андрей, – ни с того ни с сего взвился Горский, – правильный, как департаментский циркуляр. Всё то у тебя должно быть честь по чести: салфеточки, приборчики, ножички, вилочки. Чинное застолье с правильными тостами, любезными «кудахтаньями»…

– Перестань, – попробовал урезонить друга Андрей. Но Максима уже понесло:

– Не беспокойся, чести твоего дома не уроню. У неё в центре, на набережной, трехкомнатная квартира. Так, что не переживай за мораль!

– Дурак ты,– начал заводиться Андрей. – Твои проблемы мне как-то до лампочки. И мораль твоя тоже. Меня всё равно целыми днями нет дома, так что переживать не о чем.

– Ну, да, – ехидно поддакнул Максим, – ты же у нас стахановец. По три нормы выдаешь на гора. Весь в науке, в педагогике. Молодец. Ты всегда для меня служил символом!..

Горский, не чокаясь, опрокинул рюмку, серьезно посмотрел на друга и тихо выдавил:

– А если без шуток, Платонов, то для меня ты действительно символ в жизни!..

Всю неделю виделись они урывками. Андрей ни о чем не расспрашивал. Макс ничего не рассказывал. За столом обменивались ничего не значащими фразами и разбредались по углам: Горский заваливался спать, а Платонов на кухне чего-нибудь читал или пытался писать.

…Вечером, накануне отъезда, Платонова в прихожей встретил улыбающийся, тщательно выбритый и наодеколоненный Горский – в пляжных шлепанцах, коротких шортах и цветастой майке навыпуск.

– Здравия желаем, товарищ ученый подполковник! – весело заорал он, приложив к виску шумовку. – Разрешите доложить: прощальный ужин в вашу честь готов. На первое коньяк с бутербродами из осетрины, на второе бутерброды с коньяком, на третье коньяк с кофе или наоборот…

– А как же твоя пассия? – подначил Андрей, – небось, страдает и мечется в преддверии разлуки?

– Всё! Бабы по боку! Прощальный вечер с другом детства! Виват!

Он легонько обнял Андрея, продолжая дурачиться:

Притворялись веселыми, бодрыми...

Приезжали из душных столиц —

Любоваться роскошными бедрами

Неизвестных матрон и блудниц.

– Эка, тебя понесло! В декаданс подался. Дона Аминадо вспомнил – рассмеялся Платонов.

– О! Военные не так глупы, как прикидываются! – парировал Макс, – может быть, продолжишь?

– Изволь, коль охота:

 Ловеласы в подстриженных усиках,

Словно новый открыв Марафон,

Танцевали с девицами в трусиках

Под охрипший с утра граммофон.

– Мерзавец ты, Платонов, – расхохотался Горский, – даже тут бьешь под дых.

…В этот вечер всё складывалось удивительно здорово. Зной спадал. С моря начал задувать бакинский норд, неся прохладу и предвещая близкий шторм. Бордовые розы в хрустальной вазе посреди стола создавали приподнято-торжественное настроение. Макс был необычайно тих, предупредителен и задумчив. Да и Андрей тоже пребывал в каком-то трогательно-беспокойном состоянии. Обоим не хотелось расставаться.

– Слушай, Андрюха, – доверительно обратился Максим, – тебя не гнетет это райский уголок под названием Баку?

Андрей выразительно посмотрел на Горского: с чего бы это?

 Видимо, поняв, что зацепил глубинное, Макс, не дожидаясь ответа, начал высказываться сам:

– Понимаешь, ещё там, в Мардакянах, во мне вдруг зародилось ощущение своей чужеродности под этим небом. Да, здесь всё отлично: природа, женщины, местный колорит, город красавец, море, пляжи, экзотическая кухня, потрясающие люди. Но... Все это, черт возьми, как-то не ложится в душу. Скользит где-то в стороне, словно сказочная декорация на сцене, и нутро твоё противится всей этой южной мишуре…

– Ты прав, – кивнул Андрей, – не приживается здесь и моя душа. Поначалу думал – пройдет, образуется. Потом понял, что все это игра с самим собой в кошки-мышки, самообман. Больше того, в последние год – полтора я и на кафедре-то чувствую такое же отторжение. Видно, выдохся. Израсходовал весь творческий запас. – Платонов неуверенно взглянул на Макса, опасаясь нарваться на его саркастическую ухмылку. Но Горский слушал внимательно и заинтересованно.

– Ей Богу, без всякой патетики – именно творческий запас. Это когда каждый день приносит что-то новое, а обучая и развивая своих подопечных, с азартом обучаешься и развиваешься сам. И вот теперь ничего этого нет. Всё куда-то улетучилось, испарилось. В осадке осталась рафинированная муть скучного бытия.

– Знаешь, дружище, – Горский положил свою руку на руку Андрея, – по-моему, хватит восточной экзотики. Я так думаю, – Макс выразительно посмотрел на Платонова, – пора тебе сниматься с якоря и брать курс на родные пенаты, в Севастополь. И кончать эту холостяцко - затворническую хренотень…

Платонов попытался поменять вектор беседы, но Горский решительно остановил его:

– Не ёрзай. И не стой из себя жертву несчастной любви. Вы оба по молодости и по глупости наломали столько дров, что этими дровяными завалами затмили для себя весь мир. И маетесь как два идиота – ни себе, ни людям. Ни семьи, ни детей. Оба хороши. Один в ученые схимники подался. Другая мечется, сама не зная, чего хочет.

– Хватит! – стукнул ладонью по столу Анрдей, – это наши проблемы.

– Нет, не хватит, – начальственно прикрикнул Макс, – слушай, что тебе говорят. Как-то в управлении кадров ВМФ я встретил Юлиного отца.

– Что-о-о? Бориса Евдокимовича?

– Бориса Евдокимовича. Его самого. Он по каким-то делам находился в кабинете у замначальника ВМФ по кадрам. Как потом выяснилось, они знакомы ещё с Калининграда. Не помню сейчас деталей, только речь зашла о Бакинском училище. Ну, я и вставил, что, мол, друг детства у меня там обретается. Так и познакомились. Юлю то я хоть и видел один раз,  помню хорошо. Вы тогда с Севера приезжали в отпуск. Помнишь, как здорово мы тогда погудели в «Арбате»?

Андрей кивнул и в задумчивости протянул:

– Н-да, уж! Мир тесен, а Горский вездесущ...Ну и о чем же вы потом беседовали с Борисом Евдокимовичем?

– О вас, идиотах. И о том, что никуда вам друг от друга не деться. И чем раньше вы это поймете, тем лучше будет для всех.

Оба надолго замолчали. Сумерки за окном стали оливково-сизыми.

– Ну, так что? – спросил наконец Максим, – ставим в повестку дня вопрос о Севастополе?

Андрей неопределенно пожал плечами…

Вечером, накануне новогодних праздников, Платонова срочно вызвали к начальнику факультета.

«Опять хотят назначить массовиком – затейником в Новогоднюю ночь. Нашли штатного Деда Мороза...» распалял себя благородным негодованием по дороге на факультет Платонов.

Дверь кабинета начфака была открыта. Едва доложив о прибытии, Андрей, пошел в атаку:

– Товарищ капитан 1 ранга, я и так три года подряд кукую под факультетской новогодней елочкой! Может быть, хватит?

– Садитесь Платонов, – оборвал его начальник факультета, – сейчас не об этом речь.

И тут Андрей увидел, что перед начфаком лежит раскрытое его личное дело.

Перехватив взгляд Платонова, капитан 1 ранга недовольно объявил:

– Я только что разговаривал с начальником училища. Ему сегодня позвонили из Москвы и попросили узнать ваше мнение относительно перевода в севастопольское военно-морское училище на должность преподавателя ракетной кафедры.

В сердцах захлопнув папку, он хмуро глянул на Платонова и продолжил:

–Начальник училища и я категорически против вашего перевода. Во всяком случае, сейчас. Через пару лет это возможно, но сейчас – нет. Мы планируем назначить вас через полгода начальником кафедры. Надо прямо сказать, дела там идут ни шатко ни валко. Начальник – дослуживает. Ему всё, как говорят, «по барабану». Старшие педагоги тоже на сносях. Вот поднимите кафедру, соберете надежный творческий коллектив, тогда и можно будет поговорить о вашем переводе.

Начфак снова раскрыл личное дело. Полистал, пробежал глазами послужной список. Тяжело выдохнул:

– Все эти доводы начальник училища передал звонившему, но... Москва не согласилась и потребовала вашего личного решения…Так что слово за вами, Платонов.

Начфак нервно забарабанил пальцами по столу:

– Только я должен вас уведомить, что Севастополь – не Баку. Там «королевский флот», и этим всё сказано.

Платонов растерянно молчал.

– Вы хотя бы понимаете, – машинально перелистывая личное дело, продолжил начфак, – что по служебной лестнице опускаетесь на две ступеньки вниз? И что там всё придется начинать сначала? Конспекты лекций, пробные занятия, методики, вся кафедральная бухгалтерия и по полной схеме всякие нештатные комиссии и бесчисленные поручения. Одним словом – мальчик для бития. И ещё, понимаете ли вы, что вашу благородную «жертву» там никто не оценит? Больше того, в вашем поступке будут искать какие-нибудь скрытые намерения. Запомните, Платонов:– обыденность не терпит неординарности. Особенно таких возмутителей спокойствия, как вы. И поверьте мне: – вам, чужому, пришлому человеку не дадут подняться с должности простого преподавателя до начальника кафедры. Там своих кандидатов пруд пруди и все далеко не простых кровей. Так что мой вам совет: – не спешите. Через пару лет вы придете туда, но на должность начальника кафедры. Почти девять лет прослужили в Баку, и ещё пару лет это не срок.

Начфак замолчал. Отодвинул папку. Встал, прошелся по кабинету, косясь на притихшего Платонова.

– Я все понимаю, – глухо выдавил Платонов, – но там есть мощные огневые ракетные стенды, на которых можно делать серьезную науку. Этого здесь нет, и никогда не будет.

– Стенды, стенды! – раздраженно оборвал его начальник факультета. – Вы думаете, вас ждут там с распростертыми объятиями? Как бы не так! Вас до этих стендов не сразу допустят. Найдут тысячу способов, для того чтобы сбить у варяга «научную спесь». Болото не любит резких движений и инородных тел. И к стендам вы, если останется к тому времени энергии и сил, будете пробиваться с тяжелыми, затяжными боями. А с вашим характером ещё и наживете себе недругов и разворошите толпу завистливых скандалистов, которые вам попортят кровушку (они это умеют делать) на всю оставшуюся службу.

Жизнь показала, что начфак как в воду глядел. Но это станет ясно Андрею лишь много позже. А тогда...

– Я согласен на перевод в Севастополь на должность преподавателя… – прервал начфака Платонов, – там разберемся и насчет стендов и насчет должностей...

Начфак психанул:

– Перевод, значит, перевод. Как говорится, вольному воля!

Он подошел к столу, рванул трубку прямого телефона и, услышав хрипловатый голос начальника училища, отчеканил:

– Товарищ адмирал, подполковник Платонов согласен на перевод в севастопольское училище на должность преподавателя.

Трубка заклокотала. Начфак побагровел. Выбрав момент, он не скрывая раздражения, заговорил:

–Все наши планы я до него довел. Об особенностях службы в тех краях предупредил, но он настаивает на переводе со значительным понижением. Я же не могу силой заставить его отказаться. Что ж теперь делать? Как- нибудь, выкрутимся. Будем срочно подыскивать кандидатуру…

Со злостью, бросив на рычаг трубку, начфак официальным тоном объявил:

– Ваше согласие на перевод, товарищ подполковник, завтра будет передано в Москву. Представление и все необходимые документы будут отправлены в управление кадров военно-морских учебных заведений после новогодних праздников. Если ко мне нет вопросов, то вы свободны…



Назад в раздел



Новости

Все новости

21.04.2024 новое

ПИСАТЕЛЬ АНАТОЛИЙ ЁЛКИН

12.04.2024 новое

ПАМЯТИ ГЕРОЕВ ВЕРНЫ

07.04.2024 новое

ВИКТОР КОНЕЦКИЙ. «ЕСЛИ ШТОРМ У КРОМКИ БОРТОВ…»


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru