Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»



Глава V

 Большие перемены

1

В правоту расхожего афоризма «Пришла беда – открывай ворота» мы начинаем верить лишь после того, как судьба отвесит очередной подзатыльник.

Не успели утихнуть страсти вокруг ртути, как обрушилась новая напасть: пришел приказ о переводе Пятницы в Калининградское училище. Новым начальником кафедры стал капитан 1 ранга Самойлов ...

Перед отъездом Ренат Константиновичи решил поговорить с Платоновым о его научной работе.

– Ну, вот, – улыбаясь, сказал он Андрею, – наконец-то ты получишь курс «Ракетные двигатели» в полном объеме. Давно ты к нему подбирался. Даже спорили мы с тобой на этот счет не раз. А я, между прочим, сознательно тебе его не отдавал. Хотел, чтобы ты сначала освоил все узловые дисциплины, так как вижу тебя в будущем начальником кафедры.

Андрей слушал, не перебивая.

– Самойлов, конечно, не фигура, – рассуждал Ренат Константинович, – но других кандидатур на данный момент нет, а брать варяга со стороны, значит, загубить дело. А ты любишь педагогическую работу, любишь технику и разбираешься в ней. Люди тебя знают, курсанты отзываются о тебе хорошо. Поэтому тебе прямая дорога в начальники кафедры.

Лукаво глянув на притихшего Платонова, Пятница сообщил:

– Написал я представление о назначении тебя старшим преподавателем. Руководство поддержало. Так что на днях будет приказ. Чего не радуешься? – засмеялся он.

– Да, в общем-то, радоваться нечему, – ответил Андрей, – боюсь, что после вашего ухода, прикроют мою работу на стенде. Самойлов и раньше–то косо на все эти опыты смотрел.

– Согласен, тут тебе будет тяжело, но работу ни в коем случае не бросай. Её надо форсировать, а эксперименты провести по минимуму. Особо широко не размахивайся. Срочно готовь документы на стенд. Напиши армейцам. Неплохо бы иметь поддержку в этом вопросе с их стороны. Всё-таки солидная фирма. Подключи сюда МАПовцев. Короче, чтобы тебе разрешили работать на стенде, нужна защита извне. И чем солиднее, тем лучше. Так что думай!

…Ренат Константинович знал, что говорил. Едва Платонов заикнулся новому начальнику кафедры о возобновлении экспериментов, как тот испуганно замахал руками:

– О чем вы говорите, Платонов? Какие могут быть эксперименты после происшествия с ртутью?

– Но после этого, – возразил Андрей, – на стенде были сделаны серьёзные доработки. Оформлена необходимая документация. Уменьшено до минимума число участников. Все они допущены к взрывопожароопасным работам. Вот, – он протянул Самойлову папку, – здесь вся документация, справки о допуске каждого, журнал инструктажа личного состава по технике безопасности и подробный план испытаний.

– Нет, нет, – отведя рукой протянутую папку, сказал Самойлов, – никаких работ больше вы проводить не будете, пока не получите государственный сертификат на вашу установку.

Платонов изумился:

– О чем вы говорите? Таких сертификатов не существует в природе. Я узнавал и в техническом управлении флотилии и на авиаремонтном заводе, и в НИИ нефти и химии. Никто, ни о каких сертификатах не слышал. Все на меня смотрели как на идиота. О каком сертификате может идти речь, если любая экспериментальная установка это самоделка из разных давным-давно списанных деталей и узлов собственной разработки?

А главное где этот сертификат получать?

– Не знаю, – отрезал Самойлов. – Это вы должны были узнать до того, как начали городить своего монстра. В приказе начальника училища четко записано: «прекратить все работы до получения технического сертификата на эксплуатацию экспериментального стенда».

Андрей психанул:

– Если безграмотный клерк сочинил бумагу, а начальник училища, не вникнув в существо дела, её подмахнул, это не значит, что нужно сворачивать все работы. Волков бояться–в лес не ходить! Давайте я напишу обязательство, что всю ответственность за проведение работ беру на себя.

– Ваша бумага, – невозмутимо возразил Самойлов, – не будет иметь никакой юридической силы, потому что начальником кафедры являюсь я и, следовательно, я и несу полную ответственность за всё, что происходит на кафедре. И давайте этот разговор закончим!

– Но у меня через месяц доклад в академии, – не сдавался Платонов.

– Докладывайте. Не вы один в училище пишете диссертацию. И, как ни странно, все превосходно обходятся без взрывов и ртути. Работайте и дальше. Кто вам мешает? Но без авантюрных экспериментов. Училище–не лавочка алхимика, а учебное заведение. Кстати, – Самойлов с неприязнью посмотрел на Платонова,–я проконсультировался в научно-исследовательском отделе и в финансовой части: вам не положены оплачиваемые командировки. Это Ренат Константинович посылал вас по линии различных НИР. Я этого делать, не намерен. Оплачиваемые командировки положены только адъюнктам–заочникам при успешном выполнении утвержденного плана работ. А вы, насколько я знаю, всего лишь соискатель. Так что не обессудьте, впредь все поездки будете совершать за свой счет…

После этого разговора Платонов понял, что отныне вся его научная деятельность на кафедре будет находиться под пристальным и предвзятым вниманием нового начальника и малейшая оплошность с его стороны послужит удобным основанием для окончательного прекращения работ. Но, обдумав и взвесив всё, он твердо решил бороться до конца...

2

На заслушивание отчета Платонова полковник Дунаев пригласил кафедру и соседей–коллег – аэродинамиков, баллистиков, тактиков. Всего набралось человек тридцать.

Поточная аудитория с круто уходящим под потолок амфитеатром, высоким длинным лекторским подиумом, с узкой почти во всю стену доской, с огромным экраном и разнообразной аппаратурой для демонстрации фрагментов доклада повергли Платонова в тихое отчаяние. В какой-то момент стало страшно от всей этой торжественной строгости и от устремленных на него заинтересованных взглядов незнакомых людей, превосходящих его и в знаниях и в жизненном опыте. Но после доброжелательного представления его собравшимся, после первых произнесенных фраз доклада волнение улеглось. Вскорости, забыв обо всём, он так увлекся, что вместо отведенных двадцати минут проговорил вдвое больше.

Его слушали, не перебивая. По реакции присутствующих он ощущал, что слушали с интересом, это прибавляло вдохновения.

Обсуждение было бурным. Почти час он отвечал на вопросы, отбивался от наседавших оппонентов, спорил, соглашался и категорически возражал.

Дунаев сидел довольный, ободряюще кивал взволнованному Андрею и сам нет-нет, да и подбрасывал каверзные вопросы, инициируя всплеск новых страстей.

Особенно всех заинтересовал последний опыт, когда установка работала на сверхкритическом режиме. Однако некоторые сомневались в подлинности демонстрируемых слайдов, полагая, что это либо фотомонтаж, либо неожиданное совпадение случайностей. Но эти версии отверг начальник кафедры баллистики полковник Жохов. Правда, сначала он до мелочей выспросил у Платонова как проводился опыт. Попросил нарисовать на доске схему киносъемки. Въедливо уточнял параметры пленки, скорость съемки, технические характеристики осветителя и фокусирующего устройства. Попросил ещё раз продемонстрировать по кадрам весь процесс, после чего категорически заявил:

– Опыт поставлен корректно, а слайды отображают действительную картину процесса.– Дружески улыбнувшись Платонову, продолжил: – Вы Андрей Семенович с коллегами на незамысловатой установке получили уникальные кадры. Обычно подобное получают на специальной аппаратуре. Зайдите как-нибудь ко мне, я покажу вам весьма интересные картинки.

А заинтригованной аудитории пояснил:

– Вспомните знаменитую камеру-абскуру Луи Дагера – ящик с дыркой. Вот примерно то же самое, только с использованием скоростной киносъемки сделали и моряки. И обернувшись к Платонову:

 –Вы не обижайтесь, за такое сравнение. Это действительно так и плюс удачная методика опыта: ночная съемка, при хорошем ходе световых лучей и оптимально выбранном расположении осветителя, объекта и объектива кинокамеры. Молодцы!..

Слово попросил начальник кафедры аэрогазодинамики полковник Серебров:

– Будьте любезны, Андрей Семенович, ещё раз покажите нам схему измерений и фото пультовой с батарейными манометрами.

Платонов насторожился. Серебров внимательно посмотрел на схему, на фото, потом опять на схему:

– Во время последнего опыта, когда установка работала на сверхкритическом режиме, у вас ничего не произошло?

Андрей растерялся, но быстро овладел собой:

– Произошло. Выбило ртуть из батарейного манометра.

– Я это и предполагал, – оживился полковник. – Ещё во время доклада я обратил внимание на этот манометр. Он имеет существенный конструктивный недостаток – в нем нет ртутных ловушек, как это делается на заводских образцах. Строго говоря, таким манометром в ваших опытах пользоваться нельзя. Хотя бы под ним поддон с водой поставили, а то ведь, наверное, всё помещение ртутью перемазали?

Андрей смущенно кивнул.

– Большой фитиль то получили от начальства? – неожиданно спросил Серебров.

Все расхохотались.

– Большой. Да не в нем дело. Начальство запретило дальнейшие опыты, пока не получу на стенд государственный сертификат!

– Что-о?! – изумился Серебров.

Присутствующие оживились. Посыпались недоуменные возгласы. Мол, кто же додумался до такой чуши? Какой ещё сертификат на экспериментальную установку?

Полковник жестом остановил коллег.

– Струхнули морячки! А помнишь, Михаил Иванович, – обратился он к Дунаеву, – во время войны, как мы моряков уважали? Черные бушлаты всегда считались отчаянными парнями.

– Не тот видно нынче морячок пошел, – пожал плечами Дунаев.

– Подумаешь, ртуть выбило из манометра, – возмущался Серебров. – Да если бы по каждому такому поводу у нас запрещали испытания, то мы до сих пор воевали секирами и топорами. Нет, так не годится, – опять обратился он к Дунаеву, – надо это безобразие, Михаил Иванович, каким-то образом исправлять. Такие интересные результаты. Парень только-только подобрался к сути, и на тебе – перекрыли кислород!

– Разберемся, Леонтий Маркелович. Не дадим Платонова в обиду.

Воспользовавшись образовавшейся паузой, со своего кресла в первом ряду поднялся и направился к кафедре высокий седовласый мужчина. Лицо этого человека Андрею показалось очень знакомым. Его не покидало ощущение, что он где-то уже встречался с ним.

В зале наступила тишина.

– Слово предоставляется профессору Котельникову Валерьяну Васильевичу, – почтительно объявил Дунаев.

В первый момент Андрею показалось, что он ослышался. До его сознания никак не доходило, что перед ним один из патриархов ракетной техники, по книгам которого училось не одно поколение ракетчиков. Что вот этот аккуратный старик с мягкими манерами и есть тот самый Котельников, который вместе с Королевым запускал первые баллистические ракеты.

А тем временем Котельников, взяв указку, приятным баритоном обратился к Платонову:

– Покажите, пожалуйста, два последних слайда.

Как только на экране высветились кинофрагменты, профессор обратился к аудитории:

– Уважаемые коллеги, это действительно уникальные кадры. И я бы посоветовал вам, Андрей Семенович, в этом направлении и двигаться. Это близко к реальным условиям и подобные эксперименты могут многое прояснить в сложной картине взаимодействия жидких и газовых струй. И ещё, я бы посоветовал вам попытаться создать критериальную математическую модель этого явления. Пусть она пока будет грубая, весьма приближенная, но она очень нужна для инженерной оценки рабочих характеристик двигателей с такими соплами, ну и, конечно, для грамотной постановки последующих опытов. А опыты ни в коем случае прерывать нельзя. Вы на верном пути. Да и стенд сам по себе уникален. На нем можно получить очень интересные результаты.

После короткой паузы Котельников обратился к Дунаеву:

– Я думаю, Михаил Иванович, о факте закрытия работ на стенде следует доложить заместителю начальника академии по науке и написать в адрес командования училища письмо с ходатайством о возобновлении работ. Со своей стороны, я доложу о докладе и полученных Андреем Семеновичем результатах своему руководству. И мы за подписью академика Измайлова тоже направим в училище соответствующее разъяснительное письмо. Так же нельзя, братцы мои! – взволнованно обратился он в зал. – Из-за одного неудачного опыта, прикрывать всю работу. Прямо какая-то инквизиция…

На следующий день Дунаев пригласил к себе в кабинет Платонова. Там уже находился Станислав Иванович Ерёмин.

– Ну как? Отошли от вчерашней баталии? – улыбаясь, протянул руку начальник кафедры.– Здорово вас взяли в оборот наши «опричники». Но вы держались молодцом. Поздравляю с боевым крещением.

Он жестом указал на широкий кабинетный диван с высокой мягкой спинкой и дерматиновыми валиками по бокам.

– Только что звонил Котельников,– сказал Дунаев, – интересовался вашим настроением и просил сегодня часиков в шестнадцать подъехать к нему–хочет с вами побеседовать по работе. Вот адрес и телефон. – Он протянул Платонову глянцевую визитку.

– Да, кстати, – заговорил Ерёмин, – в коридоре я встретил подполковника Зурабова Ахмеда Гасановича с кафедры тактики. Он тоже просил вас зайти к ним.

– Как видите, Андрей Семенович, вы после своего доклада стали академической знаменитостью, – рассмеялся Дунаев, – теперь главное не зазнайтесь…

И перешел на деловой тон:

– Как я понимаю, вы уже знакомы, – кивнул он в сторону Ерёмина, – и представлять вас друг другу не нужно. Решением кафедры вашу дальнейшую работу будет курировать Станислав Иванович. Он специалист в ваших делах. Ему и карты в руки. До отъезда составьте подробный план работы. Включите в него сдачу кандидатского экзамена по специальности и отчет по новым испытаниям. Я думаю и отчет, и экзамен мы совместим, и будем ориентироваться на март-апрель. Перечень вопросов и литературу мы подработаем и через пару недель вышлем в Баку. С закрытыми материалами вас познакомит Станислав Иванович. Правда, записывать пока ничего нельзя, нет разрешения на оформление секретного чемодана. Бумага где-то затерялась, и сейчас даже если мы её и найдем, то все равно оформить не успеем. А вы, Станислав Иванович, срочно готовьте письмо с ходатайством на продолжение работ на стенде. Письмо подпишем у Смолина и направим в два адреса: в Управление Военно-Морских учебных заведений и начальнику училища. Если нет вопросов, то вперед! Желаю удачи!…

3

Прозвенел звонок.

– Окончить занятия! – скомандовал Платонов, и не спеша начал собирать листы конспекта и пленки слайдов.

– Андрей Семенович! – обратился старшина группы Обейд Ирдис.

– Слушаю, – оторвался от бумаг Андрей и увидел, что вся группа оставалась на своих местах.

– Андрей Семенович, – направился к преподавательскому столу Обейд, – в субботу у нас большой национальный праздник – юбилей партии БААС. Мы приглашаем вас на банкет. – Он протянул Платонову красочную продолговатую открытку. – Ждем вас в 19 часов в гостинице «Интурист» в малом зале.

Платонов прочитал приглашение и ответил: «Спасибо, Обейд. Буду!»

…В четверг вечером всех преподавателей неожиданно собрал у себя в кабинете Самойлов. Было видно, что начальник кафедры чем-то озабочен и нервничает. Окинув взглядом собравшихся офицеров, он без обиняков объявил:

– Поступило указание командования приглашенным на субботний банкет под любым предолгом от него уклониться.

Офицеры недоуменно переглянулись.

– И что же в таком случае врать курсантам? – раздраженно спросил Игорь Тулинов.

– Это ваше дело, – отрезал Самойлов, – скажите, что заболела жена, дети, тетя…я знаю! Не маленькие. Придумайте достойный повод, но чтобы на банкете никого не было. Иначе будут неприятности, – пригрозил он.

– Так, может быть, сказать иракцам прямо: дескать извиняйте, командование запретило участвовать в вашем банкете, – не унимался Тулинов.

– Вы товарищ капитан второго ранга не передергивайте! – взвился начальник. – Ни кто, ничего не запрещал. Просто в связи со сложившейся ситуацией рекомендовано, – он произнес это слово по слогам, – воздержаться от участия в банкете.

Самойлов окинул грозным взглядом собравшихся и стал похож на плакатного мужика указующего: «Не болтай! Враг подслушивает!».

– Так вот – продолжил он, – если кому-то шибко хочется выпить на халяву, то пусть идет, но прежде подумает, что важнее банкет или репутация училища.

– Не понимаю, – пожал плечами Платонов, – причем здесь репутация училища? Курсанты готовились заранее и, наверняка, не без ведома командования. Всех оповестили, а теперь вдруг кто-то, мы даже не знаем кто, рекомендует воздержаться от участия в банкете. У них БААС у нас КПСС ну и что? Они же на наши коммунистические праздники ходят, и ничего не случается.

– Не умничайте, Платонов, – оборвал его начальник кафедры. – Вы вообще в последнее время много говорите. Успешный доклад в академии и письменные ходатайства ученых во все инстанции вам явно не прибавили скромности. Если уж так охота – идите. Только я бы не советовал портить отношения с политотделом…

Настроение было испорчено. Все понимали, что совершается очередная глупость, рожденная в чьих-то особо бдительных мозгах. И что, скорее всего, эта глупость не местного производства. Скорее всего, это очередной всплеск шпиономании. Кому-то наверху, опять почудились апологеты БААС, задумавшие обратить в свою веру неустойчивые интеллигентские души.

На неуклюжие отнекивания приглашенных педагогов иракцы реагировали бурно. Едва Платонов вошел в класс и поздоровался со слушателями, как Обейд Ирдис с иронией спросил:

– Что это, Андрей Семенович, у всех наших преподавателей вдруг заболели родственники? Вроде бы никакой эпидемии в Баку нет? – И, не дав себя прервать, сказал: – Мы вас уважаем и, чтобы не ставить вас в неловкое положение, считайте, что я вам приглашение на банкет не давал…

Потом была московская комиссия. Вместе с представителями иракского посольства разбирались, кто дал команду не посещать банкет. Трясли политотдел и факультетское начальство. Но, видимо, ничего толком так и не вытрясли. Иракцам было принесено официальное извинение, и комиссия укатила в Москву.

Ходили слухи, что всю эту бузу затеяли по указке из политуправления ВМФ. Там поспешили дать команду бойкотировать юбилей этой самой Баас, неверно истолковав очередную эпохальную речь дряхлеющего Генерального секретаря ЦК КПСС, который всуе спутал иракскую партию Баас с сирийской.

В училище будто бы кого-то для острастки все же наказали. Курсанты и педагоги побурлили, побурлили да и угомонились. Правда, после этого случая отношения с иракцами стали натянуто-официальные, что, понятно, не способствовало учебному процессу, но эти моменты уже мало интересовали политических функционеров …

В конце февраля, после зимних каникул, возвратились пятикурсники. У Андрея в этом году был один дипломник – немец Рольф Пиккенхайн. Симпатичный, рослый малый, всегда приветливый, подтянутый и сосредоточенный. Был он родом из Дрездена, из интеллигентной семьи. Отец – главный инженер электротехнического завода, мама – художник-реставратор в Дрезденской картинной галерее, младшая сестра Каролина – студентка третьего курса Берлинской академии художеств.

С Платоновым Рольф близко сошелся год назад. Как-то в курилке во время перерыва Андрей посетовал своему помощнику Диме Полухину: хорошо, мол, где–нибудь раздобыть фотоаппарат с широкоугольным объективом. Тогда можно получать снимки отличного качества. На следующий день перед началом занятий к нему подошел Пиккенхайн и предложил:

– Я, наверное, могу вам помочь с фотоаппаратом. У меня есть широкоугольная цейсовская камера «Йена». Так как сюда её принести нельзя, то вы зашли бы после занятий в гостиницу, посмотрели. Если подойдет, то можете пользоваться, сколько потребуется.

Потом Рольф вместе с Димой Полухиным смонтировали камеру на стенде, оснастили дистанционным спуском затвора. За эту работу получили рационализаторское удостоверение. Рольф увлекся экспериментами. Особенно здорово у него получались анализы газовых проб. На эту тему он сделал интересный доклад на курсантской научной конференции училища. Был награжден дипломом первой степени и ценным подарком.

Андрей соскучился по своему дипломнику и очень обрадовался встрече. У того была масса новостей и главная, с которой он поделился немедленно – женитьба. Андрей знал по фотокарточкам его избранницу Анну – миловидную белокурую немочку, с пухленькими губками «бантиком», большущими удивленными глазами и симпатичными ямочками на щеках. Таких обычно рисуют на Рождественских открытках.

Две недели короткого зимнего отпуска молодые провели в швейцарском Бадене, а на лето планировали путешествие по Австрии.

Вторая новость, которую также без отсрочки выложил Рольф, была для Платонова потрясающе-неожиданной:

– Андрей Семенович, – сказал Пиккенхайн, извлекая из папки толстый глянцевый журнал, – вам просили из редакции передать авторский экземпляр.

– Что это? – удивился Платонов

– Это наш открытый военно-научный журнал «Militartechnik», а в нём ваша статья.

– Какая статья? Как она туда попала?– ещё больше изумился Платонов

– «Militartechnik», с разрешения советского журнала «Техника и вооружение» публикует наиболее интересные материалы. Ваша прошлогодняя статья оказалась как раз такой. Мой дядя там начальник отдела, – пояснил Рольф. – Он сказал, что вашей статьей заинтересовались специалисты, и попросил вас, если это, конечно, возможно, ответить на некоторые вопросы профессора Граубэ из военной академии.

Он достал из папки лист с фирменным бланком академии и текстом на немецком языке.

– Завтра я вам сделаю перевод, – заверил Рольф удивленного Платонова.

Тот недоуменно пожал плечами:

– Перевод-то ты сделай, а вот насчет ответов на вопросы, сам понимаешь, это маловероятно. Во всяком случае, без ведома начальника кафедры я этого сделать не смогу.

– Хорошо, – ответил Рольф, – я покажу подлинник и перевод капитану 1 ранга Самойлову. Вопросы-то общего характера и касаются открытых источников литературы, на основе которых писалась статья. В академии большая техническая библиотека и есть почти все, что опубликовано в СССР в открытых изданиях. Профессор просит указать их, чтобы легче было найти.

Он спрятал листок в папку и перевел разговор на другую тему.

…Андрей любил работать в преподавательской по вечерам. Никого нет. Тишина. Можно спокойно просмотреть снимки последних опытов, обдумать полученные результаты, почитать новые журналы. Наконец, можно пойти на стенд, поковыряться в «железе», что-то уточнить, что-то изменить в схемах измерений…

В тот вечер он уже собрался уходить. Сдал в секретку чемодан, навел порядок на письменном столе, оделся. Вдруг затрещал телефон.

– Слушаю! – недовольно бросил в трубку.

– А вы, Андрей Семенович, всё трудитесь как пчелка? – узнал он голос Веденеева

– Трудился, а сейчас уже собрался уходить.

– Значит, не помешал науке? Это хорошо,– веселым тоном продолжил Веденеев.

– Вы–то, не помешали, а вот я забыл флотскую заповедь: если, уходя, слышишь звонок телефона, не бери трубку: получишь приказание! На чем и попался.

Веденеев хохотнул:

– Ну, мы приказаний не отдаем. Мы опираемся на дружеское общение.

И уже другим тоном:

– Может быть, по пути домой, заглянете на огонек? Калитку я открою.

– Хорошо, иду.

В кабинете Веденеева был полумрак. Настольная лампа оранжевым овалом освещала центр стола. Увидев вошедшего Платонова, тот убрал в стол папку, включил торшер, дружески поздоровался и указал на кресло.

– Как продвигаются дела?

– Спасибо, пока все по плану.

– После академических бумаг никаких попыток свернуть работы, я надеюсь, не проявлялось?

– Нет. Всё идет нормально.

– Да, эти бумаги наделали переполоху и во ВМУЗах и здесь. Шутка ли, знаменитая академия и научно-исследовательский институт АН СССР встали на вашу защиту. Такое бывает не часто.

Андрей слушал, настороженно, прикидывая куда этот обходительный майор клонит разговор.

– Вам теперь будет полегче, приехала научная подмога.

– Да, сегодня первый день занятий у пятого курса.

– Как ваш подопечный Рольф Пиккенхайн?

– Нормально. Вот недавно женился. Отпуск провел в горах, в Бадене. Показывал свадебные фотографии. Ничего, симпатичная девчушка и, по-моему, в Рольфа влюблена по уши.

– Ну, в такого парня не грех и влюбиться. А Баден, наверное, райское место: горы, снег, лес – красотища. Не правда ли? Вот только нам этой красоты никогда не увидать. Строго у нас с заграницей.

– У нас тоже есть места не хуже по красоте, например, Урал или Карпаты. Да хотя бы тот же Кильдин.

– Ну уж Кильдин тут как-то не к месту. Он больше для зоны годится, чем для отдыха.

– Это как посмотреть, – возразил Андрей. – В конце марта, в начале апреля там бывают такие изумительные деньки, что ни Швейцарским, ни Австрийским Альпам и близко не сравниться.

Веденеев расхохотался своим тихим булькающим смехом:

– Это в вас, Андрей Семенович, квасной патриотизм сейчас играет. Разве ж можно Альпы с Кильдином сравнивать?

Он достал из кармана куртки пачку сигарет и протянул Платонову.

– Спасибо. Бросил. Вот уже месяц как не курю.

– О, это приятная новость. А я вот все никак не решусь. Дома супруга гоняет, здесь некурящие подчиненные житья не дают. Силы воли не хватает. Придется с вас взять пример – и решительным жестом швырнул пачку на стол. Потом, как бы случайно вспомнив, поделился:

– Мой предшественник рассказывал, как вы однажды очень огорчились, когда командование запретило вам поездку на свадьбу к своему бывшему ученику. – Веденеев с любопытством глянул на Платонова, – по-моему, к алжирцу?

Платонов кивнул.

– В общем-то, в этом нет ничего предосудительного. Просто тогда начальство перестраховалось, не захотело лишних морок. Обратились бы к нам, я думаю, решили бы этот вопрос.

Андрей внутренне напрягся: «Долго помнят и глубоко копают!». Иронически улыбнулся:

– Это издержки молодости и неопытности. Захотелось восточной экзотики. Но вы совершенно точно подметили: строго у нас с заграницей. Я думаю и правильно, что строго. У них свои порядки, у нас свои. У них своя мораль, у нас своя. И потом народная мудрость учит: там хорошо, где нас нет!

– А вы, Андрей Семенович, твердо стоите на ногах, – не то с одобрением, не то с сожалением протянул Веденеев и поменял тему разговора.

– Я слышал, – доверительно начал он, – вашими научными результатами интересуются не только в Союзе, но и за рубежом, в Германии, например. И даже публикуют в солидных журналах!

Платонов поразился его оперативной осведомленности. В голове, как в ускоренном кино, прокрутилась хронология сегодняшнего дня.

После разговора с Пиккенхайном он доложил начальнику кафедры и о журнале и о просьбе дать консультацию. Тот ужасно удивился и испуганно потребовал объяснения:

– Каким образом ваша статья попала к немцам?

– А вы посмотрите подзаголовок. Там сказано, что статья перепечатана из журнала «Техника и вооружение» с разрешения редакции. Так что этот вопрос не ко мне.

Самойлов рассеянно пролистал журнал и опасливо отодвинул на край стола.

–Я вот что вам посоветую, Платонов,– поменьше бравируйте этим журналом. Это сомнительная популярность. А о какой-либо консультации вообще не может быть и речи. Вы что, не знаете, где находитесь? Передайте Пиккенхайну, что консультации следует получать установленным порядком, через соответствующий отдел Министерства иностранных дел. Они свяжутся с редакцией журнала, а те найдут, кому отвечать и что отвечать. – Самойлов нервно побарабанил пальцами по столу. – Без вас найдут. А вы не лезьте не в свое дело.

Андрей вспылил:

– Завтра вам Пиккенхайн принесет листок с вопросами и перевод, вот вы ему сами это всё и объясните…

Бросив короткий взгляд на выжидательно молчавшего Веденеева, Андрей с расстановкой ответил:

– Да, сегодня утром перед занятиями Пиккенхайн передал мне экземпляр «Militartechnik» с моей статьей, которая год назад была опубликована в «Технике и вооружении». Статью им разрешили опубликовать без уведомления меня и без моего согласия. Наверное, это общепринятая практика. И, наверняка, как говорится не я первый и не я последний. У Рольфа в этом журнале дядя работает завотделом. Он–то и передал просьбу редакции ответить на некоторые вопросы профессора Граубэ из военной академии. Листка этого у меня нет. Он на немецком языке и Пиккенхаин обещал сделать перевод.

Платонов замолчал. Молчал и Веденеев. Наконец, он миролюбиво сказал:

– Не обижайтесь. К вам нет никаких претензий. Нормальный обмен информацией, не больше. Мы же работаем с иностранцами. Конечно, все они наши друзья и соратники. Но! – Веденеев сделал выразительный жест указательным пальцем, куда то вверх, –доверяя, проверяй! Не так ли?

Платонов никак не прореагировал.

– А журнал? Он у вас с собой?

Платонов достал из портфеля журнал и протянул Веденееву.

– Хорошо издан. Вы не оставите мне его до завтра?

– Пожалуйста, – пожал плечами Платонов.

Веденеев посмотрел на часы и заторопился: – Уже почти двадцать два. Опять от жены будет фитиль за опоздание со службы. Так что давайте закругляться. Мне ещё надо тут всё закрыть, сходить к дежурному, расписаться в журнале сдачи помещения… Словом, несмею вас задерживать.– И протянул руку. – А я, если не возражаете, завтра часиков в шестнадцать вам позвоню…

На следующий день Самойлов вернул Платонову журнал со словами:

– Константин Юрьевич срочно убыл в командировку. Просил вам передать.

Помолчав, брюзгливо пробурчал:

– Вечно вы со своим безответственным либерализмом встреваете в нелепые истории: то вам приспичит ехать на свадьбу в Алжир, то вот теперь, – он кивнул на журнал, – потешить свое тщеславие в иностранном издании. Не пора ли уже поумнеть на сей счет? Это ведь не только вам прибавляет ненужных хлопот, но и кафедре. И так уже идет молва, что у нас всё не как у людей…

Скосившись на Платонова и поняв, что его моралистический запал не возымел на подчиненного ни какого эффекта, Самойлов с досадой махнул рукой:

– Идите и займитесь служебными делами…

Рольф перевод не принес. И вообще на эту тему разговора больше никто не заводил. В июне Пиккенхайн с отличием защитил дипломный проект. При расставании подарил Платонову альбом с видами Дрездена, а на словах сказал:

– Я рад, что мне повезло учиться у вас, Андрей Семенович и хочу, чтобы вы знали: выпускники училища вас помнят и ценят как специалиста…

4

Неладное он почувствовал, когда узнал, что на него не заказан пропуск в академию, хотя накануне отъезда звонил Станиславу Ивановичу и тот заверил, что пропуск будет. Правда, в разговоре он намекнул на какие то неожиданные нюансы, возникшие на кафедре, но развивать эту тему не стал.

Андрей попытался выяснить у дежурного по КПП, нет ли ошибки, но капитан с красной повязкой на рукаве был явно не расположен к беседе:

– Звоните на кафедру и там выясняйте, – бросил он и захлопнул окошко.

Позвонил на кафедру – никто не ответил. Позвонил Дунаеву в кабинет – тот же результат. В недоумении вышел на улицу, прикидывая – «что бы всё это могло значить?» Вспомнил о Войнове. Из ближайшего автомата позвонил ему. Тот обрадовался звонку. Поинтересовался, как идут дела. Узнав о странном молчании кафедральных телефонов, немного поколебавшись, сообщил:

– У них там большие и неожиданные перемены. Позвоните вечером домой Михаилу Ивановичу, он вам всё объяснит. А Ерёмин, насколько я знаю, сейчас занят трудоустройством, поэтому его застать на месте невозможно. Больше ничего определенного, к сожалению, сообщить не могу. Мы ведь, сами понимаете, живем слухами, а слухи вещь эфемерная. Будет время и желание – заходите. Только как обычно, за пару дней сообщите время своего визита, чтобы я заказал на вас пропуск.

Этот разговор окончательно испортил настроение. Бесцельно пошатавшись по городу, Платонов укатил в гостиницу. Вечером позвонил Ерёмину. Тот без лишней дипломатии всё выложил начистоту: Получена директива об увольнении из рядов Вооруженных Сил всех выслуживших предельные возрастные сроки. На кафедре таковых набралось семь человек: Дунаев, его зам, три старших преподавателя, он, Еремин, и ещё один ведущий научный сотрудник. Все они уже ждут выписки из приказа, которая должна прийти в академию со дня на день. Неприятные известия есть и по нему, Платонову. Совсем недавно в академии работала комиссия по научным кадрам. Нашли целый ряд нарушений, в том числе о неправомочности зачисления его соискателем по кафедре. Оказывается, учитывая особую специфику академии, для зачисления его соискателем, должно быть разрешение не Главнокомандующего, а начальника Генерального Штаба. О чем и было сказано в бумаге, которая послужила основанием для его прикрепления…

Помолчав, Еремин сообщил:

– Начальник научно-исследовательского отдела за этот «ляп» получил «неполное служебное соответствие», а Михаил Иванович «строгий выговор». А вам закрыли допуск в академию…

– Как же так? – изумился Платонов. – В училище из академии в свое время пришло официальное уведомление о прикреплении меня соискателем, я сдал экзамен кандидатского минимума по специальности, дважды докладывал о своих работах на совместном заседании кафедр, выступал на научно-техническом семинаре …

– Андрей Семенович, – прервал его Станислав Иванович, – это не телефонный разговор. Подъезжайте завтра часам к одиннадцати. С утра мы с Дунаевым сходим к Смолину и попросим разрешения допустить вас на кафедру для урегулирования всех вопросов. Там обо все и поговорим…

В указанный срок Платонов был на КПП. Его уже поджидал озабоченный Еремин. Молча поздоровался и препроводил в кабинет Дунаева.

Михаил Иванович усадил его на диван. Сам подсел рядом.

– К сожалению, Андрей Семенович, – спокойным голосом начал он неприятный разговор, – обстановка на кафедре за последние два месяца кардинально изменилась. Пять докторов наук, в том числе и я, подлежат увольнению в запас как выслужившие предельные сроки. Уходит и Станислав Иванович Ерёмин. Вы сами понимаете, став гражданскими людьми и оказавшись вне академии, мы не сможем руководить вашей работой.

Дунаев закурил, сочувственно посмотрел на ошарашенного Андрея, вздохнул и продолжил свою жестокую исповедь:

– Я понимаю, всё это крайне неприятно слышать, тем более что работа находится на стадии завершения. Ещё максимум годик и можно смело выходить на защиту, но!… – Он развел руками:– Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Потом, вы, наверное, уже знаете о внезапно возникшей серьёзной проблеме вашей легитимности как соискателя по нашей кафедре?

– Знаю, – ответил Платонов, – только не понимаю, в чем же моя вина, и почему мне не разрешают закончить работу, когда столько уже сделано? Допустим, не будет вас, Еремина, но ведь кафедра-то остается, и работу мою на кафедре знают. Допустим, ни вы, ни Еремин теперь не можете официально руководить моей работой, но что мешает назначить нового, пусть и формального, руководителя, а вас оставить консультантами? Поверьте, я бы не злоупотребил ни вашим временем, ни вашими знаниями.

Андрей разнервничался, но старался держать себя в руках, чтобы не сорваться на эмоции:

– Что же касается разрешения Генерального штаба, то ведь вы прекрасно понимаете, это всего лишь необходимая формальность. И если из академии туда поступит представление, то, думаю, отказа не будет. Я же ведь не мальчик с улицы. И за время пребывания в соискателях ни в чем не скомпрометировал себя. Оплошности и недочеты в работе чиновников случаются в любом деле, но это, по-моему, не повод выдворять меня за ворота…

Дунаев слушал, не перебивая. Дождавшись пока Платонов выговорится, он взял со стола листок:

– Вот набросок ходатайства в Генеральный штаб о разрешении закончить вам на кафедре работу. Вчера я имел беседу с заместителем начальника академии по научной работе генералом Смолиным. Он с пониманием отнесся к ситуации, в которой вы оказались, и предложил такой вариант: Если новый начальник кафедры полковник Фалеев Константин Константинович, вы его знаете, согласится на научное руководство вами и представит ходатайство кафедры, то командование академии пойдет навстречу и обратится через главкома в Генеральный штаб.

– Но, насколько я знаю, – выдавил Платонов, – Константин Константинович специалист в области автоматических систем управления двигателей. Захочет ли он влезать в вопросы газовой динамики?

– А вот это, батенька, – развел руками Дунаев, – вам с ним решать…

Украдкой взглянув на настенные часы, Дунаев, подвел итог:

– Давайте договоримся так: вы обдумаете варианты продолжения своей работы, в том числе, возможно, и в гражданских, или других военные вузах. Поговорите с Воиновым, с МАПовцами, короче, провентилируйте все возможные комбинации. И если окончательно остановитесь на нашей академии, то позвоните мне домой. Желательно вечером. Я переговорю с Фалеевым, чтобы он вас принял. И с ним уже ищите приемлемый для вас обоих вариант. О результатах беседы мне тоже сообщите. Вот пока на этом мы и остановимся. Он поднялся.

– Извините, Андрей Семенович, но у меня через час важная встреча в академии наук, а туда добираться минут сорок, не меньше. Желаю удачи!…

…Беседа с Фалеевым была тяжелой, хотя и проходила в доверительной обстановке и в обходительных тонах. Это был как раз тот самый случай, когда с первых минут общения собеседники ощущают внутреннее взаимное отторжение и никакие любезности и радушные улыбки это отторжение не могут устранить.

Фалеев, по-видимому, был знаком с содержанием их последнего разговора с Дунаевым и решением академического начальства на сей счет. Поэтому он без обиняков повел такой разговор:

– У вас большой и интересный задел, Андрей Семенович. Можно сказать, что в первом приближении диссертация уже хорошо просматривается. Но обстановка на кафедре, как вы знаете, неожиданным образом изменилась не в лучшую сторону. Причем для кафедры это почти катастрофа. Сами посудите: из шести докторов наук остался один, из девяти кандидатов – семь. Сократили кафедральную научно-исследовательскую лабораторию. Существенно будут изменены учебные программы и курсы. И, главным образом, за счет фундаментальных дисциплин: газовой динамики и теории ракетных двигателей. В этой связи ваша тема выпадает из новой кафедральной «обоймы» и, если вы твердо намерены защищаться у нас, то её надо срочно и весьма серьезно корректировать иначе Генеральный штаб не даст «добро!» на вашу работу.

Андрей слушал, не перебивая. С каждой фразой Фалеева ему всё отчетливее становилось понятным: ничего путного с этим полковником не получится…

Фалеев достал из стола заготовленный листок и протянул его Платонову:

– Ознакомьтесь с возможным вариантом.

Внимательно прочитав содержание бумаги несколько раз, Платонов возвратил листок её автору:

– Но это означает, что фактически всю работу нужно начинать с начала. Здесь сплошная автоматика, а я не считаю себя специалистом в этой области. Потом, экзамен кандидатского минимума я сдавал по теории ракетных двигателей. Значит, его тоже придется пересдавать?

– Ну, что уж вы, право, так категоричны? – усмехнулся Фалеев. – Что значит не специалист? Все мы, окончившие военные вузы, специалисты широкого профиля. И потом, это же автоматика ракетных двигателей, а не маневрового тепловоза.

Он сделал выжидательную паузу и перешел на доверительный тон:

– Вам, Андрей Семенович, особенно волноваться не следует. Весь необходимый материал уже есть. Это пара разделов моей докторской диссертации. Ваша задача – довести его до соответствующей кондиции, выполнить кой-какие расчеты на ЭВМ. Вы оформляете все это как кандидатскую диссертацию, а я, после соответствующей переработки, использую её в своей докторской. Таким образом, – он многозначительно подмигнул, – мы с вами одной работой убиваем двух зайцев. У охотников это называется «бить дублетом». Вам хорошо – кандидатские корочки в кармане, и мне хорошо – докторская и плюс без задержки звание профессора, так как буду иметь двух защищенных кандидатов наук. Один у меня защитился полгода назад. А экзамен по специальности – вообще не тема для беспокойства. Этот вопрос я беру на себя…

Платонов с неприязнью посмотрел на раскрасневшегося паркетного полковника:

– К сожалению, Константин Константинович, я не смогу принять ваше лестное предложение. Я слишком много труда вложил в свою работу, чтобы вот так разом, выбросить её в помойное ведро.

– Очень жаль, – равнодушно сказал Фалеев, – но другого варианта для вас в академии нет.

– Ну, что ж, – поднялся Платонов, – будем искать не в академии.

Вечером Андрей позвонил Дунаеву. Его сообщению об отказе сотрудничать с Фалеевым, тот не удивился:

– Я это предполагал, – сказал Михаил Иванович, – жаль, что все закончилось таким нелепым образом, – посочувствовал он, – но я уже ничем помочь вам не могу…

Всезнающий толковый словарь С.И. Ожегова объясняет понятие шок как «тяжелое расстройство функций организма вследствие физического повреждения или психического потрясения». Было ли то состояние, в котором пребывал Платонов, выйдя за ворота академии шоком или нет, сказать трудно только чувствовал он себя погано, хотя и не испытывал ни страха, ни растерянности. И как ни странно, пребывал он в этом мерзопакостном состоянии недолго и вышел из него довольно легко, не прибегая к интенсивной терапии в виде хмельного загула. Может быть, благотворными оказались в тот момент физическая и моральная закалка, которые он получил сполна в процессе своих научных мытарств. А может быть, просто в одночасье стал старше и рассудительнее.

Ведь с прагматичной точки зрения в предложении Фалеева не было ничего предосудительного. Ему, оказавшемуся неожиданно и наверняка не без чьей-то помощи во главе одной из ведущих кафедр академии, нужно срочно становиться доктором. Тут подворачивается подходящий вариант, и он предлагает брошенному на произвол судьбы и почти отвергнутому научными чиновниками соискателю поработать на себя и не без пользы для самого соискателя.

Однако, с моральной точки зрения, которую, правда, мало кто в этой ситуации брал во внимание, это был плохо скрываемый торг. Никакой науки в фалеевском варианте не было. Она в нем присутствовала лишь как некая питательная среда для быстрой карьеры амбициозного полковника. Так же, как не было в тот момент ни у кого ни малейшего желания и заинтересованности вникать в судьбу оказавшегося в нелепой ситуации Платонова. Для Фалеева он был подходящий подручный исполнитель, для остальных и того проще – неудачливый парнишка из провинции, достойный сожаления…

Это интуитивно и уловил Платонов. Перепсиховав, он неожиданно ощутил приятное чувство уважения к себе за то, что не сломался, не поддался на лакомую приманку, за то, что не изменил своей мечте…

«Ничего, – твердил он, – прорвемся! Есть главное – нужная и интересная работа. Это признают все. В том числе и Фалеев. Всё остальное вторично. Москва хоть и столица, но мир не заканчивается на Садовом кольце…»

Позвонив Веденееву и договорившись о встрече, Платонов нырнул в подземку, рухнул на сиденье подошедшего поезда и снова углубился в размышления.

Закрыв для себя московский вопрос, он представил рыхлую, всем недовольную физиономию своего начальника кафедры и его почти стопроцентно угадываемую реакцию на известие о провале в академии: «Не пора ли вам, Андрей Семенович остановиться? Сколько ж можно шарахаться из одной организации в другую? Может быть, все-таки займетесь, наконец, своими непосредственными делами, за которые, между прочим, государство вам платит немалые деньги? Не всем же, в самом деле, быть учеными? Кому-то надо и педагогический крест нести. Хороший педагог, знаете ли, не менее важен и нужен чем посредственный ученый!..»

Воспроизведя в голове этот заунывный монолог, Андрей развеселился.

– Нет, не пора! – подумал он вслух. Рядом сидевшая девушка опасливо отодвинулась от Андрея.

– Не пугайтесь, – обратился он к ней, – я не шизик. Просто сегодня меня выперли из академии, и я вспомнил этот момент.

– За что ж вас так? – поинтересовалась спутница.

– А. ни за что. Как при разводе супругов – не сошлись характерами.

– Вы с академией не сошлись или академия с вами?

– Это без разницы. Считайте, что неприязнь взаимная и расстались, как говорится, по обоюдному согласию.

Взглянув на соседку, он отметил, она хоть и не красавица, но довольно привлекательная особа. А главное, у неё неповторимая, обезоруживающе очаровательная улыбка, которую создавали и упругие влажные губы, и подвижные как ртуть серые с икринкой глаза, и восхитительные, рассыпанные по щекам и вздернутому носику кокетливые веснушки и небрежно ниспадающие на фаянсовую шею пепельно-золотистые локоны. В её тихой улыбке ощущалась родниково-чистая душа и не замутненная житейскими вихрями вера в добро.

– Как вас зовут?

– Маша, – спокойно глядя ему в глаза ответила девушка.

– А вас?

– Андрей, – ответил он и скаламбурил: – Ну, прямо библейская парочка – непорочная Дева Мария и святой апостол Андрей Первозванный…

Маша смущенно засмеялась.

– Вот что Превосходящая, – выпалил он спутнице, – а если я вас попрошу хотя бы на полчаса не исчезать в окружающем пространстве? Вдруг у вас найдется такое свободное время?

– Найдется, – улыбнулась она, – только, пожалуйста, без примитивных ухаживаний и пылкого трепа о любви с первого взгляда. И учтите: через три часа у меня поезд в Ригу.

– Принимается!

…«Станция Речной вокзал. Конечная. Дальше поезд не идет. Просьба освободить вагоны!» разнеслось из динамика

…У подножия ярко-зеленого косогора, усыпанного желтыми цветами одуванчиков, катила бурые воды, недавно освободившаяся ото льда Волга. По ним шаловливый ветер с азартом гонял косяки серебристых переливчатых зыбей. У берега бело-голубой дебаркадер слепил глаза бликами многочисленных окон. Цветастый транспарант над центральным входом приглашал жителей и гостей столицы на увлекательную речную прогулку. Нарядный теплоходик пах свежей краской, новыми пеньковыми канатами и сосновой смолой нагретой полуденным солнцем палубы.

Едва Андрей и Маша взбежали по сходне, как вахтенный на дебаркадере отбил склянку в корабельный колокол. Теплоходик деловито рыкнул и устремился на фарватер великой реки.

Они зачарованно глядели на убегавшую за бортом вспененную воду. Беспричинная радость и необычайная легкость овладели Платоновым. Он вдруг осязаемо ощутил, как суетный переменчивый и беспощадный мир, в котором нужно быть в постоянной готовности к отражению внезапных невзгод и напастей, в одночасье исчез, едва винты теплохода вспороли упругую речную гладь. И это стало началом какого-то нового бытия...

Он взглянул на свою спутницу. Лицо Маши было сосредоточенным и, наверное, потому казалось чуть строгим и по-матерински озабоченным. Видимо, в этот момент она тоже размышляла о чём-то важном для себя.

Палевый ворсистый свитер крупной вязки эффектно облегал её хрупкую фигурку. Высокие замшевые сапожки ладно сидели на стройных ножках. Легкий порыв ветра набросил на лицо золотистую прядь волос, и в них сразу же запутались солнечные лучи.– «Прямо, Васнецовская Алёнушка на камушке в современном варианте», – отметил про себя, разглядывая её, Андрей.

…С кормы донеслись звуки гитары и знакомая с курсантских времен песня:

На меня надвигается

По реке битый лед.

На реке навигация,

На реке теплоход…

– Идем, – схватил Андрей за руку и потянул за собой ничего не понимающую Марию.

Тепло девичьей ладони отозвалось в его душе давно забытым чувством восторга. Он порывисто повернулся к своей спутнице. В её расширенных от удивления глазах плясали, словно огни святого Эльма, игривые всполохи. На палевых щеках янтарным бисером играли восхитительные веснушки…

– Мария, отвернись, – с хохотом прокричал Андрей, иначе я начну объясняться тебе в испепеляющей душу любви…

– Не получится, – игриво погрозила она пальчиком, – уговор дороже денег!

А на корме самозабвенно пели:

Теплоход белый беленький

Черный дым над трубой,

Мы по палубе бегали

Целовались с тобой…

…На маленькой прогулочной палубе, охваченной ажурным полукружьем сетчатого ограждения, в причудливых позах возлежали человек восемь девчонок и парней. Рюкзаки и палатки, разбросанные в беспорядке тут же, колоритно дополняли импровизированный цыганский бивуак. На кормовом планшире, восседал бородатый взъерошенный парень в лиловом с черными квадратами свитере, потертых джинсах и стоптанных сапогах с низкими голенищами. Закрыв глаза, он весь был во власти звучания струн.

Увидев Андрея и Машу, компания, не прерывая пения, приветственными жестами позвала их к себе, предлагая включиться в общее веселье. Бесшабашное чувство почти забытой курсантской вольницы кинуло Андрея к этим ребятам и он, на ходу подстраиваясь под их ритм, подхватил:

Пахнет палуба клевером

Хорошо как в лесу.

И бумажка приклеена

У тебя на носу…

Компания с энтузиазмом поддержала:

Ой, ты палуба, палуба,

Ты меня раскачай.

Ты печаль мою палуба

Расколи о причал…

…Веселая компания сошла в Парке Горького. Андрей долго махал им вслед, пока теплоходик не нырнул в холодную черноту пролета Каменного моста.

Вышли на Васильевском спуске. Поднялись к Красной площади. Солнце уже било из-за золоченых куполов Кремлевских храмов, разбрасывая окрест желто-малиновые брызги. В этот предвечерний час площадь была почти пуста. Гулко стучали каблучки Машиных сапожек по полированной брусчатке. Этот цокающий стук вдруг отчетливо напомнил ему промозглую ноябрьскую ночь шестьдесят первого года, когда они, участники парада, оказались невольными свидетелями поспешного перезахоронения Иосифа Виссарионовича Сталина…

Он огляделся. Ничего-то с тех пор здесь не изменилось. А вот за прошедшие годы в стране изменилось многое и к великому сожалению, совсем не в лучшую сторону.

Для большинства россиян жизнь стала безликой, бесцельной и примитивной.

На фоне нарастающего словоблудия политиков народ нищал, скудела казна. В межчеловеческом общении обесценивались некогда священные понятия: долг, порядочность, преданность делу, энтузиазм. Для подавляющего большинства сограждан все заботы и чаяния теперь сводились к поискам «нужных людей», «проталкиванию» чад и домочадцев на «хлебные» должности, «пробиванию» благ и привилегий, «доставанию» дефицитных вещей и продуктов. А дефицитом в ближних и дальних провинциях постепенно становилось всё. Теперь оттуда в столицу мчались переполненные согражданами-добытчиками поезда и самолеты. И волокли они в свои семейные гнезда из первопрестольной всё – от спичек, туалетной бумаги и вареной колбасы, до чешской облицовочной плитки, фарфоровых унитазов и консервов минтая...

…На углу возле ГУМа Андрей увидел цветочный ларек.

– Идем, – сказал он, взяв под руку свою спутницу, – я хочу подарить тебе цветы.

– Букетик ландышей и ещё, пожалуйста, – неожиданно вырвалось у него, – четыре гвоздики.

На недоуменный взгляд Марии, Андрей кивнул в сторону кремлевской стены:

– Гвоздики ему. Иосифу Виссарионовичу!

А потом Платонов проводил Машу на рижский поезд.

Маша долго махала ему из двери вагона. Андрей напряженно всматривался как в густеющих сумерках размывалось, исчезало её улыбающееся лицо... и на душе становилось тоскливо и беспокойно.



Назад в раздел



Новости

Все новости

22.02.2024 новое

С ДНЁМ ЗАЩИТНИКА ОТЕЧЕСТВА!

12.02.2024 новое

ХРОНИКА БЕДЫ И ПОБЕДЫ: ЧЕЛЮСКИНЦЫ

08.02.2024 новое

КНИГА О ПИСАТЕЛЯХ Д. КАРАЛИСА


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru