Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»



Глава III

Бакинская мозаика

1

Поздний звонок в дверь оказался приятным сюрпризом. На пороге стояла улыбающаяся мама.

–Ты откуда? – изумился Андрей.

– С самолета, – явно довольная произведенным эффектом ответила она.

– А где твои вещи? – засуетился он.

– Всё свое ношу с собой, – кивнула она на маленький желтый чемоданчик в руках.

Они обнялись. Расцеловались.

Пока мать в ванной приводила себя в порядок с дороги, Андрей накрывал на кухне импровизированный праздничный стол и, продолжая изумляться, выговаривал:

–Хоть бы телеграмму послала. Я бы тебя встретил по-человечески.

– Да чего меня встречать, – откликалась мать, – ты же знаешь, что не люблю я встречи – расставания. Получила от тебя письмо. Узнала, что тебе дали квартиру, и решила махнуть на новоселье. Если не возражаешь, конечно?

– Брось мать, о чем ты говоришь. Я всегда рад тебя видеть.

– Радуешься, то радуешься. Только вот радость твоя, какая-то короткая, – запальчиво отреагировала она.

– Перестань – отмахнулся Андрей.– Опять ты за старое! Всё это выдумки твоего воображения.

– Ладно, ладно, – примирительно закивала она, выходя из ванной аккуратно причесанная, посвежевшая.

Мать всегда тщательно следила за собой. Любила одеваться красиво и со вкусом. Она часто говаривала: «Я могу не поесть, но показаться на людях непричесанной и небрежно одетой не могу». Это был её принцип.

– Это я так, старая ворчунья. – Сказала она. – Тоскливо мне сын одной вот и злюсь иногда, что нет тебя рядом. А то, что город незнакомый и ночной рейс - это ерунда. Не дикий же Запад. И потом, – улыбнулась мать, – в самолете я познакомилась с одним дядечкой азербайджанцем. Культурный такой. Всё ухаживал за мной: то мандарины предлагал, то минеральную воду, то шоколад. Рассказывал про Баку. Очень хвалил. Сам он главным инженером на текстильном комбинате работает.

– Ну, ты даешь, – расхохотался Андрей. – Наших джигитов охмуряешь? А комбинат этот рядом с нами.

Андрея всегда поражала в матери необычайная способность быстро сходиться с людьми. В городе у неё было полно приятелей и друзей, а в доме всегда шумно и весело. В детстве, благодаря маминым многочисленным знакомым, у Андрея не было проблем с билетами в цирк, театры и кино. На любые премьеры, на любые гастрольные выступления, «за просто так», водил ватагу своих приятелей. А полюбившиеся фильмы смотрели с пацанами по несколько раз.

Школьные годы пришлись на трудное послевоенное время. Жили в старом деревянном доме барачного типа. Дом был разделён на квартиры- клетушки с индивидуальными входами для каждой семьи. Быт был прост: в холодную пору топили печи углем и дровами, воду брали из колонки за два квартала и носили домой в ведрах на коромысле. Мама много работала, и Андрей с детства привык к самостоятельности. Вырос в детском саду. Взрослел и набирался житейской мудрости в школе. Пока была жива бабушка, она вела домашнее хозяйство, присматривала за Андреем и подкармливала его. Когда бабушки не стало, он остался предоставленным самому себе. Питался в основном в столовой, расположенной недалеко от дома. В будни с мамой виделись накоротке по утрам и вечерам. Выходные и праздничные дни для обоих были долгожданными. В эти дни они могли пообщаться вдосталь.

С детства мать внушала Андрею, что в жизни чего-нибудь стоящего можно добиться только упорным трудом. А чтобы труд не был в тягость, нужно стремиться делать то, что хорошо знаешь и что тебе по душе. И тогда обязательно придет успех. Это был ещё один жизненный принцип, которому она неукоснительно следовала. Она гордилась тем, что в её «Трудовой книжке» была всего одна запись: «Принята 19 октября 1931 года на должность телефонистки». И с тех пор неизменно исполняет эту работу с удовольствием.

Однако, взрослея, Андрей стал понимать, что при взаимной тяге друг к другу, живут-то они, в общем, каждый своими интересами. Потом, когда он уехал в училище, а после его окончания служил в Заполярье, это стало очевидным. Школьные приятели и друзья постепенно растворились в своих делах и проблемах, город год от года все больше становился чужим; мамины заботы и помыслы для него, приезжавшего на месяц, были не понятны, да она с ним особенно ими и не делилась. Оттого и получалось, что через пару недель общения, оба, не признаваясь, начинали тяготиться друг другом, а когда снова оказывались разделенными огромными расстояниями, с нетерпением ждали новой встречи, прекрасно понимая, что она не принесет желанной радости…

– Ну, так вот, – смеясь, продолжила мать, – прилетели мы в Баку, ваш джигит меня спрашивает: «Вам куда?» Я говорю к сыну. Он служит в училище преподавателем. А бакинец сразу же подхватывается: «Это же на Зыхе, нам по пути. Я вас подвезу!» Вот на его машине и добралась до тебя безо всяких приключений!

Андрей с нескрываемым восхищением разглядывал мать. Правильное, почти не тронутое годами и лихолетьем лицо с бедно-кремовой ухоженной кожей, карие, подвижные, чуть раскосые глаза, с едва заметными лучиками морщинок в уголках, модная короткая стрижка, легкая стройная фигурка, укутанная в цветастый халат кимоно, придавали её облику артистическую утонченность и благородство. Глядя на нее, не верилось, что она дочь полуграмотной домохозяйки и мелкого коробейника, что неизбалованна жизнью и что вот-вот ей стукнет шестьдесят. Словно угадав его мысли, мать заявила:

– А ещё смоталась я от предстоящих юбилейных торжеств. Не хочется думать о годах. Не хочется выслушивать принародно казенные фразы. Соберутся в клубе все работники и начнется трескотня. Вот, мол, товарищ Платонова скромный труженик, преданный своему делу. И хотя давно могла бы загорать на заслуженном отдыхе – продолжает активно трудиться. И ни кто ведь не подумает, что этот «активный и вдохновенный труд» всего лишь спасительное бегство от одиночества и пустоты. Ни семьи. Ни сына. Ни внуков. Никого! Вот и всё вдохновение!..

Мать помолчала, рассеянно глядя в черный проем окна, и вздохнула:

– Потом зачитают приказ. Вручат очередную грамоту и ценный подарок: будильник или настенные часы. А дальше ступай на все четыре стороны. Вот и рванула я от почетных грамот и ценных подарков к тебе.

– И правильно сделала, – сказал Андрей. – Отдохни. И вообще.... – Андрей подошел, мягко обнял мать за плечи. – Бросай-ка ты всё к чертовой бабушке и перебирайся ко мне. Квартира теперь есть. Живи в свое удовольствие.

– Не-е, сын, – решительно возразила она, – там мой дом. Там и дни свои доживу. А вот тебе, – она пристально поглядела ему в глаза, – пора бы и о семье подумать.

От этого взгляда. Андрею стало не по себе и он отвернулся.

– Давай мать, не будем сегодня об этом...

Но видно у неё наболело, и она уже была не в состоянии сдерживать себя:

– Вот что я скажу тебе, Андрей. Женечки нет, и с того света её не вернешь. А про Юлию и вовсе надо забыть…

–Чего это ты вдруг вспомнила о ней? – удивился он.

– Да просто так, – ответила она. – Я же твоя мать, и душой чувствую твои муки. Только знай: если с женщиной отношения не сложились сразу – то потом, сколько ни пытайся сложить, ничего хорошего не получится. Впрочем, – она отчаянно махнула рукой, – решай сам. Тебе жить. А сейчас пора уже спать...

На следующий день Платонов застал мать в возбужденном состоянии.

– Ты знаешь! – с ходу выпалила она, едва он переступил порог.– Какой замечательный город!

В её по-детски удивленных глазах плясали озорные бесенята.

– Чем же Баку так уж сразил тебя? – изумился Андрей

– Представь себе: из-за поворота появляется автобус. Я, конечно, припустила. Он, конечно, меня обогнал. Я уже стала корить себя за то, что замешкалась дома и что придется из-за этого жариться на солнце полчаса, пока придет следующий, как вдруг автобус затормозил, стал пятиться, а когда поравнялся со мной, с шумом распахнулась дверь, и водитель прокричал: «Садысь дарагая!!». Только я вскочила в салон, как парнишка азербайджанец, сорвался со своего кресла: «Садитесь, пожалуйста!» Ну, как тут не обалдеть? И сразу вспомнила наш транспорт. У нас ведь как: водитель, зараза, видит, что человек бежит, опаздывает, так он бац и перед самым носом захлопывает дверь, и газу. У него, видите ли, график движения! А о том, чтоб кто-то уступил место, вообще не может быть и речи. Попробуй только намекни: О-о-о, такого наслушаешься, что на всю оставшуюся жизнь нервной станешь.

– Ну, мать, это же Восток – засмеялся Андрей. – Здесь старших, детей и женщин уважают. А посадка – высадка по пути следования тоже само собой. Видишь, идет автобус – махни и он остановится. Нужно выйти – крикни водителю «Сахла! Да!» и он высадит.

– Да, да, – согласно закивала мать, – я сначала не понимала, чего это вдруг, как только кто-то закричит, так автобус останавливается. Присмотрелась, это значит, кому–то надо выйти. Здорово! А ещё как удобно у вас с оплатой придумано: бросаешь монетку водителю в кабину на одеяло. Надо сдачи берешь сам, и ни каких тебе билетов, кондукторов. И все платят. У нас же бедная кондукторша в часы пик еле протискивается со своей сумкой по салону, да ещё не дай Бог, нарвется на какого нибудь типа, который начнет куражиться. Гвалт, ругань. Все сразу ощериваются. А у вас всё чин чинарём.

– Ну, здесь тоже всё просто, – возразил Андрей, – автобус-то, считай, частный.

– Как частный? – изумилась мать

– А вот так. Один шофер мне рассказывал, что неписаный порядок у них такой: поступаешь на работу, тебе дают автобус, устанавливают дневную выручку и калым, а дальше все проблемы твои – ремонтируй, содержи в порядке, разбирайся с ГАИ. Всё, что останется от этого – твое. Ты не обратила внимание, какие у нас автобусы обшарпанные и разбитые? Приглядись в следующий раз. Потом это только кажется, что водитель не следит за оплатой. Попробуй, не заплати! Такой крик поднимет, так тебя опорочит, да ещё и пассажиры ему помогут, что навсегда отобьёт охоту ездить «на халяву». Я однажды был свидетелем, как один мужик, явно не бакинец, подает водителю деньги, требует сдачи и билет. Эх, как наш джигит оскорбился. Остановил автобус, схватил рулон с билетами. Отматывает ленту и распаляется: «На тэбэ паршивый билэт! На! На! На твой паршивый дэньга!» Тот бедолага не знает, куда себя деть. Автобус стоит. Водитель орет. Пассажиры орут. На первой же остановке этот мужик как пробка вылетел из салона. Ну, давай выкладывай, чем ещё очаровал тебя Баку?

–У вас здесь потрясающие базары!

– Да, они правда потрясающие, – согласился Андрей.

Базары – первое открытие, которое сделал для себя Платонов по прибытии в Баку. Было начало апреля. В Заполярье самый разгар лыжного сезона: мягкое солнце, бездонная голубизна неба, густой чуть-чуть морозный воздух с тончайшими запахами талой воды и непросохшей на первых проталинах земли. Снег в оврагах и на пологих склонах ноздреват, рафинадно искрист и мягко упруг. И вот из этого северного акварельного великолепия он неожиданным образом попал в южное базарное буйство: груды разнообразной зелени, развалы мандаринов, лимонов, россыпи оранжево-золотистой кураги, рубиновые монбланы редиса, темно-зеленые горы огурцов и каких то невиданных овощей и плодов, гортанные крики небритых, смуглых продавцов, приторно-резкие непривычные запахи. И все это обильно полито жаром полуденного солнца, неподвижно висящего почти в зените пепельно-серого неба.

– Здесь зелень, редис и овощи украшают каждый обеденный стол, так же, как и свежий лаваш – этакая плоская пресная хлебная лепешка. – Рассказывал Андрей. – Когда я с кильдинскими сослуживцами летал в Красноводск на полигон, то получилось так, что билеты нам достали только до Баку. Это была моя первая и, как оказалось, роковая, – усмехнулся он, – встреча с Востоком. Из Баку до Красноводска добирались через море паромом. Помню, ждать его нужно было около десяти часов. Июль. Жарища. Мы изнывали, не зная, куда себя деть. Укрылись в Жемчужине, на Приморском бульваре.

– О-о, это талантливое сооружение, – подхватила мать.

– Мы с тобой туда обязательно сходим как нибудь вечерком. Жемчужина, фонтаны и Приморский бульвар эффектно подсвечиваются. Красота потрясающая.

– Слушай, – перебила она, – а правду говорят, что Бакинская набережная напоминает Рио-де –Жанейро?

Андрей расхохотался.

– Фантазерка ты мать. Но слушай дальше. Устроились мы вчетвером за столиком. Скатерти белоснежной голубизны, создают ощущение прохлады. С моря тянет приятный ветерок. Створки жемчужины мелодично гудят, как морская раковина, когда её подносишь к уху. Как нам потом объяснили, вся эта лепестковая конструкция сделана из прочного специального материала, напоминающего фаянс, поэтому в кафе хорошая акустика. Но створки гудят только при определенном направлении и силе ветра. Так вот, – вернулся он к своему рассказу, – подходит молодой вышколенный парень, официант. Между прочим, в Баку официанты только парни, а женщины и девушки сами в кафе и рестораны не ходят. Это считается здесь дурным тоном. Молча ставит на середину стола низкую фарфоровую чашу с какими-то пахучими фиолетовыми и темно-зелеными листьями, каждому открывает по бутылке минеральной воды, кладет карточку меню и, ни слова не говоря, удаляется. Выбрали мы шашлык из осетрины. Не успели и головы повернуть, как парнишка тут как тут. Весь внимание. Володя, старший нашей группы, говорит ему: «Каждому по шашлыку из осетрины, по паре пива, а вот эту траву, – тычет пальцем на чашу,– мы не заказывали». Официант посмотрел на нас как на последних олухов, скривил ехидную полу улыбочку и приторно вежливо отвечает: «Вы не волнуйтесь, зелень не входит в счет. Она у нас подается бесплатно. Всё тщательно вымыто и очень полезно. А к шашлыку из осетрины я бы вам порекомендовал не пиво, а белое сухое вино. У нас есть отличное «Цинандали» №1. Это как раз под такую рыбу». Каков джигит? Представляешь, как ловко он нашу серость обыграл!? Восток, матушка, он и есть Восток!

Начальник кафедры, узнав, что к Андрею приехала мать, затеял разговор, как всегда, «с виража»:

– Андрей Семенович, я слышал у вас желанные гости?

– Да, вчера неожиданно приехала мама, – ответил Платонов.

– Ну, это приятная неожиданность. Мы так редко видим своих родителей, что их появление в доме всегда праздник. Не так ли?

– Конечно, – с готовностью подхватил Андрей, ещё не понимая, куда клонит начальник.

– Я так полагаю, если, конечно, вы не возражаете, надо бы вам побольше внимания уделить гостье?

– Да, я в этом месяце все наряды отстоял, по субботам у меня занятий нет. Так что воскресные дни все наши.

– Ну, это мало. Сейчас на кафедре и в училище обстановка спокойная. Никаких особых мероприятий не намечается. Поэтому можете в дни, когда у вас нет занятий, на службу не приходить.

Андрей от такого неожиданного предложения растерялся. Пятница, видя его замешательство, улыбнулся:

– Всё нормально. У каждого из нас есть родители и все мы, военные, перед ними в долгу. Служба, повседневная суета, расстояния – о родителях вспоминаем в дни их рождения да по большим праздникам…

В преподавательской Андрей рассказал о неожиданном предложении Пятницы.

– Не удивляйся, – успокоили его, – это только кажется, что Ренат сухарь и зациклился на службе. Он нормальный мужик. А потом в шестьдесят шестом, в Ташкенте во время землетрясения, он потерял родных. Сам в это время учился в академии в Ленинграде, а жену с дочкой отправил к родителям. Там все они и погибли. Так что для него семья это не просто слова…

Города, как и люди, неповторимы своим обликом. Попробуйте представить Париж без Эйфелевой башни и Елисейских полей или Москву без Красной площади, Кремля и храма Василия Блаженного. Немыслим и Баку без роскошного Приморского бульвара с грандиозным комплексом Дома Правительства и каменным колоссом Девичьей Башни. Первое, на чем ловишь себя, бродя по центральным Бакинским улицам, ощущение огромного парка, в котором зеленью деревьев, кустарников и цветов бережно укрыты великолепные по архитектуре и неповторимые по композиционному решению административные здания, жилые дома, музеи и исторические памятники. Во дворах, на пересечениях улиц, в многочисленных скверах разбиты уютные уголки отдыха. Причудливые фонтаны и звонкие роднички создают ощущение покоя и безмятежности. А Приморский бульвар зеленой четырехкилометровой дугой опоясывающий Бакинскую бухту, дарит посетителю массу приятных открытий. Это и хитросплетение каналов с причудливыми каменными мостиками, гротами и водопадами под плотным пологом плакучих ракит. «Маленькая Венеция» – так любовно называют бакинцы этот прекрасный уголок. Это и фонтан Бахрам-Гура – легендарный герой поэмы «Семь красавец», мечом разящий дракона. Словом, в Баку есть что посмотреть и чему не раз удивиться.

Баку очаровал мать. Чувствовалось, что пребывала она в эти дни в каком-то радостно-приподнятом состоянии.

…Как-то, придя пораньше, Платонов не застал её дома. В коридоре, на столике лежали пакет и косынка, на полу – прислоненная к стене сумка с продуктами. Домашние тапочки разбросаны. Чувствовалось, что уходила она в большой спешке. Андрей подивился хаосу, переоделся, умылся, разобрал продукты и начал собирать на стол.

Клацнула входная дверь.

– Андрюша, ты уже дома?

– Я – то дома, а вот что у тебя стряслось? Что за бегство Наполеона из Москвы?

– Сейчас всё расскажу. Дай переодеться и умыться. Я вся в мыле после этих гонок.

- Кто ж за тобой гнался? Уж не самолетный ли джигит?

– Не-е , сын, тут всё гораздо хуже. Оконфузилась я. До сих пор стыдно.

– Да, что с тобой приключилось?

Мать, ещё находясь под впечатлением пережитого, поведала:

– Поехала я в город пошататься по магазинам. Там подкупила, сям подкупила, пока не забрела в ЦУМ. Красивый он у вас. Хожу, глазею и вдруг, увидела белый маркизет. Как раз такой, какой мне надо на блузку. Я его давно уже ищу. Я, конечно, ринулась. Девчушка, продавец, сама любезность, говорит: «Вот остаточек, как раз столько, сколько вам надо. Берите, не раздумывайте. Он у нас редко бывает». Я в сумку, а там денег – только на обратную дорогу. Стою, как идиотка, и не знаю что делать. Девчушка спрашивает: «Что, не нравится?» «Нет, – отвечаю,– милая, нравится и очень, да вот деньги все потратила, а дом на Зыхе». Она улыбается и говорит: «Ну раз нравится, так и берите, а деньги завтра привезете. Я буду работать с двух часов». Я на неё гляжу – смеется она или правду говорит? «Что ты, милая, как же так можно. Ведь ты меня не знаешь. Видишь в первый раз. Не-ет, так нельзя. Вот если бы ты мне оставила этот кусочек до завтра, я бы утречком за ним приехала. А она: «Оставлять я не могу, нам это запрещено, а вы не переживайте, берите. Я же вижу, кому предлагаю…»

Одним словом вручила она мне пакет. Я пулей выскочила из универмага, поймала такси. Дома схватила деньги и пулей обратно. Девчушка изумилась: «Зачем же вы так торопились? Привезли бы завтра…». Я её благодарю, а сама вот-вот разревусь от стыда и такого сердечного отношения. Сбегала вниз, купила коробку конфет. Еле уговорила. Не брала! Слушай, это какая-то фантастика! У нас-то ведь как? Стоят крашенные куклы как изваяния. Смотрят сквозь тебя, как через стекло. Или вообще ноль внимания – балаболят с хахалем. Не дозовешься. Не допросишься. А уж о том, чтобы незнакомому человеку просто так отдать товар и речи быть не может. Кому рассказать, не поверят. Да, сын, Баку и эту чудную осень я запомню навсегда…

…Огонь. Кто из нас хоть раз в жизни не испытывал его магическую силу? Не рукотворного электрического, а живого огня ночного костра? Кто не ощущал мистически-тревожного чувства, глядя на бушующее пламя?

Живой огонь всегда раскрепощает, располагает к задушевным беседам. В неспешных разговорах у огня случаются столь неожиданные и глубинные откровения, что неподготовленный слушатель невольно шарахается от услышанного. Не зря древние считали огонь посредником между людьми и небесными божествами. В индийских Ведах, например, читаем: «О, Агни, только та жертва и тот обряд, которые ты охватываешь со всех сторон, идут к богам». В честь огня строились храмы. Огонь в них неусыпно берегли и охраняли. К храмовому вечному огню из века в век совершали хадж тысячи огнепоклонников.

Вот такой своеобразный хадж и предложил однажды совершить маме Андрей. Они поехали в Сураханы, в храм огнепоклонников. Храм был создан в XVII-XVIII веках индийскими последователями Зороастра.

Во внутреннем дворе давно покинутого монастыря, в центре квадратной площади, мощенной плитами, располагалось массивное кубическое каменное сооружение арочного типа, увенчанное невысоким серебристым куполом. Внутри на низком алтаре покоилась тесаная из камня чаша. Из неё с тревожным, постоянно меняющимся в тональности гулом под своды храма вырывалось пламя. По периметру площади размещались каменные кельи некогда обитавших здесь послушников. Эти давно заброшенные и осыпавшиеся кельи черными провалами глазниц безучастно взирали на рвущийся из-под земли огонь.

Было пасмурно, тихо и тревожно. Оранжево-багровые языки, рожденные в глубинах земли, совершали свой магический танец. Огонь то плавно покачивался, издавая протяжные заунывные звуки, то вдруг взвихрялся в дикой пляске шамана, порождая глухие сардонические вопли. Эхо искажало рожденные огнем звуки, образуя леденящую душу какофонию хохота, улюлюканья, скрежета металла и человеческих стонов.

 Мама поднялась на паперть, прислонилась к холодному камню арки и застыла, завороженная огнем.

– Слушай Андрей, – не оборачиваясь и не отрывая взгляда от огня, неожиданно сказала она, – похорони меня рядом с бабушкой. Там есть местечко.

– Ты что? – удивленно оборвал её Андрей. – Чего это тебя вдруг понесло в загробный мир?

Но мать, не слушая сына, продолжила:

– Вещи после моей смерти не выбрасывай. Тебе они, конечно, ни к чему, так отдай родственникам. Глядишь, какая ни есть, а память обо мне будет.

– Мать! – почти заорал Андрей.– Прекрати!

Она обернулась. Лицо её было грустное, торжественно-строгое. Две слезинки медленно ползли по щекам. Она их не вытирала

– Ну, чего ты испугался? Умирать, как и жить нужно спокойно, без паники и суеты.

Пристально посмотрела на него, повернулась и решительно пошла к выходу.

Больше они к этому разговору не возвращались. Все оставшиеся до отъезда дни мама была по-прежнему жизнерадостной, энергичной и веселой. Андрей же, вспоминая Сураханы, торопливо прогонял возникавшее тревожное предчувствие, убеждая себя, что тогда у неё был мимолетный нервный срыв, навеянный огнем, угрюмостью храма и ненастной погодой.

…Уже в который раз Платонов машинально перечитывал полупропечатнанный текст на сером телеграфном бланке: «Срочно приезжай, мама тяжело больна Лидия Петровна».

За окном в весенних лучах нежилось безмятежное море. Первая зелень, вызывающе яркая и нарядная, слепила глаза. Из распахнутых балконных дверей соседних домов вырывались на улицу праздничные разговоры, веселая музыка, смех. А в душе Андрея при каждом новом прочтении телеграммы, усиливалось до пронзительной боли ощущение неотвратимо надвигавшейся беды…

Из аэропорта позвонил домой. Трубку взяла тетя Клава – старшая мамина сестра. Жила она в Зарайске. Видел он её всего дважды: в детстве, когда приезжала в гости и несколько лет назад, когда оказался в командировке в Москве. Тогда мама настояла, чтобы он непременно заглянул к ней в Зарайск.

«И тетя Клава уже здесь» – с тревогой отметил Андрей.

Тетя Клава, словно испугавшись звонка, суетливо прошептала в трубку: «Перезвони по другому номеру!»

Негнущимися от волнения пальцами он набрал указанный номер. Ответила соседка, врач Лидия Петровна:

– Андрюша, у мамы инсульт. Второй. Она парализована, но в сознании. Всё слышит и понимает, но говорить и реагировать руками не может. Поэтому, пожалуйста, при ней не расспрашивай о болезни, и вообще поменьше всяких вопросов. Для неё сейчас главное покой и минимум волнений.

…Она лежала на тахте, укрытая шотландским пледом в крупную черно-зеленую клетку. Увидев вошедшего сына, виновато улыбнулась.

Поборов в душе охвативший ужас, Андрей бросился к ней. Обнял. Стал нежно гладить жесткие волосы, бледные в синих жилках руки. Она смотрела на него отрешенно, без удивления, словно его внезапное появление было само собой разумеющимся.

Тетя Клава пошла хлопотать на кухню. Лидия Петровна, тактично удалилась к себе. Они остались вдвоем. Мама задремала или, может быть, сделала вид, что задремала. Оглушительно тикал будильник. «Словно крышку гроба заколачивают», – кольнуло внутри. Андрей схватил часы и, не зная, что с ними делать, растерянно повертел в руках. Увидел у порога свою раскрытую дорожную сумку и лихорадочно засунул будильник туда…

– Андрюша! – тихо позвала мать.

Он обернулся. Мама смотрела на него и рукой делала знак, чтобы подошел.

– Ну и чего это ты надумала болеть? – подсев на краешек тахты, торопливо начал выговаривать Андрей. – Скоро лето. Приедешь в Баку. Закатимся мы с тобой, как прошлый раз, в Жемчужину, а потом куда – нибудь рванем, например, в Шемаху, в горы, к древним мавзолеям. Там изумительный воздух, отменный виноград и великолепно готовят долму. Попробуем знаменитые шемахинские вина …

Мать внимательно вслушивалась в его сбивчивую речь, словно старалась запомнить каждый звук, каждую интонацию, каждый оттенок голоса. Потом взяла его руку. Прижала к щеке:

– Устала я, сын! Очень устала! – едва различимо прошептала она. По лицу волной промелькнула тень. Щека конвульсивно дернулась пару раз и стала гутаперчиво упругой. Рука упала на плед. Пальцы, торопливо пробежав по невидимым струнам, замерли. Взгляд стал медленно гаснуть, словно кто-то внутри её плавно прикручивал фитилек отгорающего огня. Вырвался протяжный свистящий звук. Остывающие губы ещё что-то шептали, но ничего разобрать уже было нельзя…

…Потом, когда поутихла боль утраты, Андрей, вспоминая их последнюю встречу в Баку, вдруг с ужасом понял, что тогда там, в Сураханах, перед огненным алтарем, мать, быть может, впервые в жизни, позвала его к откровенному разговору. А он, испугавшись, грубо оборвал выстраданные за долгие годы разлук сокровенные признания…

2

Книги пишут о прошлом. Только глядя из прошлого, можно рассказать с максимальным приближением к правде о днях отшумевших, потому что настоящее всегда взбаламучено турбулентностью событий. И чем они масштабнее, тем масштабнее и турбулентность, и тем труднее дать верную оценку фактам. Поэтому настоящее писать нельзя, его можно только фиксировать. А время успокаивает жизненные вихри, осаждает тяжелую взвесь случайностей, сдувает и уносит мыльную пену интриг, лжи и клеветы, сгоняет в отстойники небытия мусор предательств, подлости и холуйства.

 Время – единственно верный индикатор, используя который можно показать процесс развития общества во всей его сложности и совокупности. А вот степень правдивости изложения целиком зависит от автора, его способности к логическому анализу, не отягощенному, чьим бы то ни было влиянием извне, его компетентностью и порядочностью. Антон Павлович Чехов требовал от писателя «быть ясным умственно, честным нравственно и опрятным физически».

Так уж сложилось, что, начиная с Никиты Хрущева и заканчивая первым Президентом Советского Союза Михаилом Горбачевым, каждый из властвующих персон считал своим долгом «осчастливить» народ чем-нибудь этаким-разэтаким, чтоб крепко запомнили сами и детям с внуками передали.

Классикой стали хрущевская «королева полей» – кукуруза и «кузькина мать» в адрес империалистов.

Леонид Ильич Брежнев не стал вникать в аграрный вопрос, хотя и был по «мирской» профессии землеустроителем – мелиоратором и не матюгал в микрофоны империалистов. Он потряс воображение обывателей страны несметным числом наград, титулов и почетных званий, которыми щедро одаривали честолюбивого Генерального секретаря кремлевские и зарубежные деятели.

По инициативе идеологов ЦК маститые ремесленники из писательского цеха ударно написали воспоминания Генерального: «Малая земля», «Возрождение», «Целина» и другие произведения, которые по высшим политическим  мотивам сразу же включили во все школьные и вузовские программы для обязательного изучения. Профсоюзные бонзы, тоже не остались в стороне, приказав во всех трудовых, творческих и иных коллективах организовать обязательное изучение и «положительное» обсуждение литературных творений дорогого Леонида Ильича. Ну а в Армии и на Флоте, которые Брежнев лелеял как любимое дитя, эти творения не только изучали, конспектировали и восхваляли. Кое-где ретивые пропагандисты рекомендовали каждому офицеру и мичману постоянно иметь при себе судьбоносные воспоминания Генсека. На пышно обставленных научно-практических конференциях выступающие вдохновенно цитировали целые абзацы и главы из книг Брежнева. А вся Великая Отечественная война после их выхода в свет, как–то незаметно  была сведена к боям на Малой Земле и к бесстрашию начальника политотдела 18-й армии.

Третий же фигурант, рассматриваемого исторического отрезка – продукт постбрежневской эпохи, выдвиженец Ставрополья Михаил Горбачев сумел так заболтать народ и сварганить такую перестройку, что вмиг пустил по миру не только страну, которую разграбили и разворовали его же бывшие сподвижники, но и разрушить весь зарубежный лагерь друзей– единоверцев. На запыленных скрижалях Истории кровью своих брошенных на заклание сограждан Горбачев вписал своё имя – Разрушитель.

«…Он заблудился в собственных пещерах и стал рабом своих же гнусных слуг…» – это сказал Максимилиан Волошин ещё в начале двадцатого века. Сказал, как в воду глядел. Но об этом речь впереди…

Весна 1971-го. Занятия с йеменскими курсантами, наконец-то, стали приносить удовлетворение. Ребята постепенно раскрепощались, исчезала настороженность, уступая место природной любознательности. А сначала было тяжело. Группа была небольшой – пять человек. Худые, молчаливые темнокожие мальчишки в мешковатых темно-синих робах советского образца сторожко приглядывались, оценивая нового педагога. Приглядывался и оценивал их и Платонов.

При первом же контрольном опросе обнаружил, что у них слабая общетехническая подготовка и, не особенно заботясь о дипломатии, прямо высказался на этот счет. Они выслушали и вообще перестали отвечать на любые его вопросы. Потом решительно отверг просьбу старшины класса сделать короткий перерыв во время лекции. Старшина не стал возражать, но вскоре Андрей почувствовал, что стена взаимонепонимания стала совсем глухой. Возникшая ситуация раздражала, мешала нормальному проведению занятий. Платонов попытался поговорить по душам со старшиной. Тот, виновато потупив глаза, произнес в ответ «Хорошо!» и ушел. Но всё осталось по-прежнему. Пришлось отправиться за советом к начальнику кафедры.

Пятница, видимо, был в курсе этой ситуации, потому как сразу же жестко отреагировал на стенания Платонова о неконтактных йеменцах:

– Прежде чем начинать занятия с новой группой, неплохо бы педагогу поинтересоваться, что ж это за страна, её национальные особенности, какова религия, обряды, праздники, быт. Без этого, Андрей Семенович, к людям идти нельзя, а тем более с ходу давать оценки и делать выводы. Вот вы говорите, – сухо рассуждал Ренат Константинович, – слабая общетехническая подготовка. А откуда ей быть сильной? Всего лишь год назад закончилась война между Северным и Южный Йеменом. Во время войны, сами понимаете, не до интегралов. Да и наступивший мир хрупок и не стабилен. Потом, не забывайте, что Южный Йемен отсталая аграрная страна, где образованный человек такая же редкость, как у нас неграмотный. Страна, где сильно влияние ислама. Кстати, неплохо бы вам ознакомиться и с этим вопросом.

Явно недовольный Платоновым, он опять вернулся к началу разговора:

– Прежде чем идти в аудиторию к курсантам, следовало поговорить с начальником курса. Он бы вам сообщил о них многого полезного, дал характеристику каждому. Мы обязаны знать по возможности всё о своих подопечных, мотивировать в них открытость, желание идти на контакт. Это нужно и для нормального учебного процесса и для решения других задач. Обучая – изучай, таков должен быть наш принцип. В этом специфика нашей службы. А вы всё как-то чураетесь командиров, да и курсантов, насколько я знаю, тоже держите от себя на дистанции.

Правда, – сказал он, упреждая попытку Платонова, возразить, – у вас отличные отношения с национальными группами Алжира, Вьетнама, ГДР. Это хорошо. Но нельзя выделять любимчиков и пасынков. Курсанты же всё прекрасно понимают, передают друг другу. Не забывайте, что они нас изучают не меньше, если не больше, чем мы их.

Пятница помолчал, достал из стола листок:

– Вот перечень государственных и религиозных праздников Йеменской Арабской Республики и Народной Демократической Республики Йемен. Возьмите себе для руководства. Имейте в виду, что со следующего семестра вы будете вести занятия с курсантами из обоих Йеменов, и в этом есть свои тонкости. И ещё, – начальник кафедры протянул Платонову второй листок, – здесь небольшая справка по вашим курсантам, ознакомьтесь и верните мне. А теперь пару слов о религии. И в Алжире и в Йемене, как вы, надеюсь, знаете, официальная религия ислам, но уровень развития и культура людей совершенно разные. Если алжирцы, особенно выходцы из столицы и крупных городов, это оевропеившиеся ребята, которые тяготеют к французской культуре, образу жизни, словом хлебнули цивилизации и религиозные каноны соблюдают по большей части формально, то в Йемене дух цивилизации слаб. Ни англичане, ни турецкие султаны, и не помышляли давать послабления в отправлении культа. Ведь ислам в переводе с арабского – покорность. Это же та волшебная палочка, которой легко дирижировать народом.

Поэтому все культовые обряды у них соблюдаются неукоснительно. А ваша группа – это выходцы из зажиточного духовенства, крупных феллахов и чиновников. Они очень религиозны и самолюбивы. На будущее знайте, если старшина класса попросит вас прервать занятия и сделать перерыв, это значит, что подошло время салята – ежедневного пятикратного моления. Вы не возражайте, а тактично удалитесь из аудитории. Нужно быть терпимым к их вере и уважать жизненный уклад своих подчиненных…

…Итак, был конец марта семьдесят первого года и в Москве вот-вот должен был состояться очередной судьбоносный партийный съезд. Если бы вдруг кто-то задал принародно вопрос: «Зачем?», его тут же отправили бы к медикам для проверки психического состояния, потому как в те времена съезды КПСС прочно сидели в сознании миллионов людей, переживших хрущевскую слякотную «оттепель», как культовые ритуалы – обязательные и неотвратимые. В коммунистическом домострое не было места сомнениям и вольнодумству. Все четко обозначено, строго регламентировано и тщательно отрепетировано. До мелочей отработаны тексты речей, количество здравиц и бурных оваций зала. Монолитное одобрение и поддержка народных масс, восторженные отклики зарубежных друзей и небывалый энтузиазм на местах были обеспечены сонмом пишущих, снимающих и транслирующих послушников. Умелые организаторы профессионально манипулировали настроениями эпохального действа

Предсъездовская эпидемия энтузиазма не миновала и кафедру. Однажды собрал педагогов Пятница, кратко «осветил» обстановку накануне партийного съезда и предоставил слово заместителю начальника политического отдела училища. Тот долго и упорно втолковывал присутствующим всемирную значимость предстоящего партийного форума, призывал всех проникнуться и мобилизоваться, прочувствовать и понять глубину и масштабность ожидаемых событий. Он настоятельно рекомендовал отложить на время все посторонние дела, в том числе и учебные, и внимательно смотреть по телевизору отчеты с партийного съезда. Он требовал, чтобы педагоги тактично и целеустремленно внушали своим иностранным ученикам, что им выпала великая честь и большое человеческое счастье оказаться в эти дни на родине великого Ленина и напрямую видеть и ощущать, как воплощаются в жизнь советских людей его пророческие замыслы.

Сделав глубокомысленную паузу в своей затянувшейся речи, замначпо достал из сафьяновой папки листок и передал его Пятнице:

- Это перечень мероприятий, которые политический отдел рекомендует провести на кафедре при подготовке, во время работы и после окончания съезда КПСС.

Ренат Константинович пробежал глазами написанное, вздохнул, покачал головой и отложил листок в сторону. А замначпо вновь обратился к присутствующим:

– Есть решение политического отдела, согласованное с командованием училища: во время работы партийного съезда каждое занятие должно начинаться с краткой, минут пятнадцать, информации о событиях происходящих в Кремлевском Дворце. А в конце педагог должен объявлять повестку следующего дня съезда. Чтобы дать возможность курсантам видеть работу главного партийного форума страны, вечерняя самоподготовка будет сокращена на один час. Ренат Константинович, – он обернулся к Пятнице, – в соответствии с указаниями, которые я передал, распределит вас по национальным группам. Вы ежевечерне будете присутствовать на просмотре телепрограмм в комнатах отдыха и разъяснять своим подопечным происходящие события, а также отвечать на вопросы. Такое важное для страны и всего прогрессивного мира мероприятие не должно быть пущено на самотёк.

Офицеры как-то неопределенно зашумели, но замначпо, не обращая внимания, продолжал:

– Чтобы исключить элемент анархии и самодеятельности при разъяснении решений и постановлений съезда, мы в политотделе разработали форму.

Он вытащил из папки листок, разграфленный в виде таблицы.

– Предлагается все тексты лекций оформить так: вверху, по середине, над темой занятия – крупным почерком наиболее важный тезис из доклада Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева. Слева поле шириной примерно сорок миллиметров. В нем короткие комментарии к этому тезису, отклики трудящихся, в том числе и из братских стран. Справа текст лекции. И так от лекции к лекции весь доклад. В течение семестра вы со своими подчиненными его и проработаете.

В преподавательской наступила обескураживающая тишина.

– Бред какой-то, – не выдержал Платонов.

– Как Вы сказали? – настороженно переспросил замначпо. – Доклад Генерального секретаря Коммунистической партии бред? Так я вас понял, товарищ Платонов?

– Нет, не так, – заводясь, парировал Андрей. – Бред переделывать тексты лекций. Это же адский, а главное абсолютно ненужный труд. Что изменится, если я изложу эти же тезисы на отдельном листке? А потом пятнадцать минут перед лекцией, да плюс пять минут в конце лекции, а когда же основной учебный материал излагать? Ведь мы, прежде всего, насколько я понимаю, должны учить курсантов специальности.

– Ваши рассуждения товарищ майор, совершенно аполитичны! – взорвался замначпо. - Получается, что вы отказываетесь разъяснять идеи коммунизма нашим ближайшим друзьям?

– Я не отказываюсь разъяснять, а не хочу заниматься ненужным переписыванием текстов лекций.

Накаляющуюся обстановку разрядил начальник кафедры:

– Леонид Львович, – обратился он к замначпо, – я думаю, Андрей Семенович горячится, не разобравшись. Это за ним водится. Не вник в существо ваших указаний и делает скоропалительные и совершенно непродуманные заявления.

– Это не мои указания, – в запале отреагировал зам, – это решение политического отдела, основанное на рекомендациях Главного Политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота.

– Да, да, конечно, – подхватил Пятница, – совершенно верно, я не очень корректно выразился. Я хочу сказать, что мы ему подскажем, поправим. А указания политического отдела, конечно же, выполним наилучшим образом.

И уже жестким тоном, обращаясь к преподавателям, потребовал:

– Все конспекты лекций откорректировать в соответствии с представленным Леонидом Львовичем образцом к концу недели и представить мне. Секретарь партийной организации, – он обратился к тучному капитану 1 ранга Самойлову, – возьмет под личный контроль выполнение указаний политического отдела по пропаганде и разъяснению основных положений отчетного доклада. И ежемесячно на заседаниях кафедры каждый педагог будет отчитываться о проделанной в этом направлении работе.

Остывая, замначпо удовлетворенно кивал головой.

Проводив его, почти успокоившегося и даже повеселевшего, начальник кафедры вызвал к себе Платонова:

– Удивляюсь вашей прямолинейности, Андрей Семенович,  – без обиняков начал он. – Вы, извините за откровенность, голым задом добровольно садитесь на кактус и ещё при этом поете «Марсельезу». Чего вы хотели своей выходкой добиться? Отменить решение политотдела? Не получится. Доказать, что вся эта затея чистейшей воды талмудизм? Абсурд. Ничего вы не докажете. И, поверьте, не вы первый открыватель показухи и формализма в работе нашего политотдела. Только ведь нужно знать и четко понимать си-ту-а-ци-ю! А ваша выходка, это даже не донкихотство, а всего лишь примитивное мальчишество, которое, кстати, говорит о вашей политической незрелости. Так что, – в голосе Пятницы зазвучал металл, – всё сделать, так как было приказано…

Однако история внедрения политграмоты в умы иностранцев имела неожиданный поворот. Через неделю после закрытия съезда, Пятница утром объявил:

– В 17.30 всем быть на кафедре. Есть срочный вопрос.

 Целый день все строили догадки: что могло случиться и почему такая чрезвычайщина? Вечером начальник кафедры объявил:

–У нас, Степан Арутюнович, – он кивнул в сторону капитана 2 ранга Оганесянца, – переусердствовал в вопросе пропаганды идей партсъезда. Он, видимо, своеобразно понял указания политического отдела и вместо 15минут все занятия превратил в курс политграмоты. Её, конечно, проще преподавать, чем новый ракетный комплекс, который товарищ Оганесянц знает очень слабо и, главное, складывается впечатление, не стремится знать. Жалобы от индийских слушателей на его некомпетентность ко мне поступали не раз.

Появление на кафедре пронырливого, говорливого капитана 2 ранга для всех было неожиданностью. По окончании Бакинского общевойскового училища он, в отличие от своих однокашников, пополнивших отдаленные точки, оказался в местном райвоенкомате. Дослужился там до майора, а потом чудесным образом перевоплотился в моряка–ракетчика и был назначен на кафедру преподавателем, где и получил через месяц очередное воинское звание. Технику он, естественно, не знал, знаний по специальности не имел, а потому был всё время «на подхвате», то заменяя заболевших педагогов, то проводя практические занятия по организационно-техническим вопросам под присмотром инструкторов. Но тут неожиданно на шесть месяцев прибыла группа офицеров ВМС Индии для изучения зенитного ракетного комплекса. В тот год учебная нагрузка у всех была «выше крыши» и Пятница долго прикидывал, как выкрутиться из этого положения. Ничего не придумав, скрепя сердце, назначил Оганесянца вести группу, дав ему опытных мичманов, которые фактически и тянули всю его учебную нагрузку.

– И вот индийские офицеры, не выдержав идеологического штурма и полной некомпетентности Степана Арутюновича, – информировал притихших офицеров Пятница, – обратились в Москву, к помощнику своего атташе по военно-учебным вопросам с просьбой заменить преподавателя!

Пятница сделал долгую паузу, направив свой «гаубичный» взгляд на удивленно-растерянного Оганесянца.

– Да, да, именно в Москву и именно в посольство, Степан Арутюнович, и удивляться тут нечему. Вы давно должны были бы понять, что служите на необычной кафедре. Здесь каждый наш поступок, действие и высказывание находятся под постоянным и внимательным наблюдением и оценкой иностранных курсантов. По нам они судят не только об училище, но и, если хотите, обо всей системе военного образования в нашей стране.

Ренат Константинович разволновался. Он искренне любил своё дело, кафедру, курсантов. И каждую неудачу кого бы то ни было из членов своей «команды» воспринимал как свою личную, очень переживал и долго не мог успокоиться. После трагической потери дорогих ему людей кафедра была ему и домом и семьей. Чтобы успокоиться, он позвонил в отдел вооружения и техники, справился, когда ожидается прибытие комплектующих элементов нового ракетного комплекса, потом доложил заместителю начальника факультета, что график отпусков офицеров и мичманов сегодня передали в строевой отдел. После этого вернулся к теме неприятного разговора:

– Я должен напомнить вам, товарищ Оганесянц, – перейдя на официальный тон, продолжил Ренат Константинович, – структуру подчиненности иностранных военнослужащих, обучающихся в военно-учебных заведениях Советского Союза. Иностранные военнослужащие, прибывая в училище, во всех организационных, материально-бытовых и учебных вопросах подчиняются через своих начальников курсов начальнику факультета и командованию училища. В каждой национальной группе есть старший, назначаемый в посольстве этой страны. Он имеет право в экстренных случаях непосредственно обращаться к начальнику училища, минуя начальника курса и начальника факультета. Кроме того, он обязан еженедельно информировать помощника военного атташе о выполнении учебного графика, успеваемости курсантов, возникающих проблемах и просьбах. Свои доклады в посольство он не согласовывает ни с кем.

От этих слов Оганесянц побледнел и съежился точно от озноба. Ренат Константинович, сочувственно усмехнулся:

– Так вот, уважаемый Степан Арутюнович, от имени индийских офицеров, которые, кстати, все окончили престижные технические университеты и имеют боевой опыт применения корабельного ракетного оружия, старший национальной группы капитан-лейтненат Хаджа Али Рамзан обратился в посольство с просьбой заменить вас другим преподавателем. Вчера из ВМУЗ пришло указание отстранить вас от занятий с офицерами индийских ВМС. Каким будет дальнейшее решение по вашему вопросу, я не знаю, но думаю, что нужно готовиться к худшему.

Случившееся стало темой специального заседания совета училища. Решение было соломоновым: новации политического отдела плавно «свернуть»; капитана 2 ранга Оганесянц от преподавательской деятельности освободить и перевести на должность старшего офицера учебного отдела.

…А месяц спустя капитан 2 ранга Оганесянц по поручению начальника учебного отдела прибыл на кафедру Пятницы с официальной проверкой качества разработки «структурно-логических схем учебных дисциплин»…

С йеменцами тоже всё закончилось невероятным образом. Однажды на занятия не прибыли обе группы. Платонов, как обычно в таких случаях, позвонил на факультет. Дежурный ответил коротко: «Их нет в училище» и повесил трубку. Пятница, как и все, пребывал в неведении: начфака нет, начальника училища нет. Никто ничего не знает. Курсанты словно испарились. Через два дня внезапно объявившийся начфак, собрал офицеров и прояснил случившееся:

– Я только что вернулся из Москвы. Между Йеменской Арабской Республикой и Народной Демократической Республикой Йемен вспыхнул вооруженный конфликт. Из ВМУЗ поступила шифровка: «Чтобы упредить возможные беспорядки, срочно спецрейсом отправить курсантов в Москву». В Москве начальник училища убыл в Главный штаб ВМФ, а мне было приказано развести курсантов по посольствам. Занятия с йеменскими группами прекращаются.

– А будут ли они возвращены в училище и когда? – задал вопрос только что назначенный на должность начальник кафедры автоматики

Начфак нервно передернул плечами:

– Селивестр Николаевич, пора бы уж вам научиться не задавать ненужных вопросов! Война, вы сами понимаете, развивается не по расписанию. Это же не поезд: прибыл-убыл, а война!

Строго посмотрев на офицеров, приказал:

 – Никаких публичных комментариев и обсуждения этого вопроса с курсантами. Официальная версия, которой вы и должны придерживаться: «их срочно вызвали в посольство». Всё. Ко мне тоже никаких вопросов. Преподаватели свободны, а начальников кафедр прошу ко мне в кабинет…

На память о своих так внезапно исчезнувших йеменских воспитанниках у Платонова осталось два небольших альбома. Один ему подарили курсанты Йеменской Арабской Республики по возвращении в прошлом году с летних каникул. На первом занятии старшина класса, смущаясь, сказал:

– Мы соскучились по вас. Примите на память этот альбом.

На развороте была трогательная надпись «На дольгую памьять своему преподавателью Платонову от курсантов Аль-Джумхурии аль-Арабии аль-Йаманий». В альбоме – красивые открытки с видами столицы Саны и экзотических курортов на побережье Красного моря.

Второй альбом с видами Адена и достопримечательностями Аденского залива подарили курсанты Народно Демократической Республики Йемен к Новому году. Надпись в альбоме была такова: « Здавствуй Дрюжба КПСС и ОПОНФ!»

Насколько видел Платонов, общаясь с курсантами, и южные и северные йеменцы жили в училище дружно. Охотно помогали друг другу в учебе и в быту. И вот теперь, вполне возможно, бывшие однокашники и друзья глядят друг на друга через прицелы автоматов Калашникова. С трудом верилось в такое внезапное перевоплощение…

3

Должность начальника училища специфическая. Обычно средний срок пребывания на этом руководящем посту три-четыре года. Назначают сюда, порой, больных, погоревших или неудачливых адмиралов для дослуживания, а также вернувшихся из загранкомандировки, оказавшихся после реорганизации не удел или «прыгунов с трамплина», проще говоря, «блатных» капразов, охочих до адмиральских погон.

Каждый вновь назначенный на эту должность, если конечно, он по натуре не революционер, быстро понимает, что в учебном процессе, как и в медицине, главное «не навредить». Усвоив это, новый начальник подыскивает себе занятие по душе и отдается ему как юная куртизанка: сначала робко и стыдливо, а затем, войдя во вкус, с азартом, доходящим до исступления. Сфера приложения нерастраченной энергии, амбиций и народной смекалистости не ограничена: начиная от тотальной борьбы с курением и заканчивая эпохальными стройками местного масштаба. Когда начальник при деле, всем хорошо: курсанты учатся, педагоги учат, командиры командуют, политработники «блюдут», тыловики «темнят», а учебный караван продолжает свой путь, даже не почувствовав смены погонщика.

Хуже, если к рулю корабля знаний становится революционер. Тут можно ожидать самых невероятных сальто-мортале. Тогда матросам-аборигенам учебного судна приходится на ближайшие три-четыре года впадать в нирвану и терпеливо ждать.

Контр-адмирал Василий Васильевич Демидов ехал к новому месту службы в подавленном состоянии. Пожар на БПК, гибель лейтенанта во время ночного приема боезапаса в море и суицид матроса образовали такую убойную взрывную смесь, что бутафорское чеховское ружьё – судьба, которое, как известно, стреляет раз в жизни, шарахнуло по комбригу без промаха. Его сняли с должности и отправили начальником училища в Баку. Из Корсакова Демидов уезжал с тяжелым чувством вины перед родственниками погибших, под молчаливосочувствующие взгляды сослуживцев и липкий шепоток бабских домыслов и сплетен.

На дивизии он вырос с лейтенанта до адмирала. Честно прошел все ступеньки не легкой корабельной службы. Качающуюся «железку» в душе материл и проклинал не раз, но потаенно и нежно любил, как может любить только скиталец-моряк. И всякий раз, потолкавшись дома пару недель очередного отпуска, бросал к чертовой бабушке хрустально-диванный уют и сматывался на корабль, при этом твердо обещая себе, жене и детям, что уж на следующий год обязательно заберет семейство и на всю отпускную катушку закатится или в санаторий или к родственникам на Урал.

После серых сахалинских скал, грязно-рыжего весеннего снега и вечно штормящих вод залива Анива училище показалось Демидову землей обетованной. Казалось бы, здесь в самый раз забыть все невзгоды, окунуться в жизнь тихой учебной заводи, и не спеша тянуть оставшиеся годы до «заслуженного отдыха». Но тяготился Василий Васильевич своей новой должностью. Всё никак не мог приноровиться к размеренному ритму, никак не мог уяснить свое место, задачи и роль в циклическом процессе, где всё до последнего винтика отлажено, отрегулировано, запрограммировано на десятилетия вперед: набор – выпуск – набор – выпуск. И есть ли он, нет ли его на месте, раскрученный маховик никак на это не реагирует…

Помыкавшись так с полгода, Демидов на одном из совещаний откровенно признался своим замам:

– Не пойму я своего места и роли в училище. Утром выйду на плац – пустота. Только птицы щебечут, да училищные собаки слоняются. В обед выйду – опять пустота. Солнце жарит. Ни птиц, ни собак. Вечером – полумрак и всё та же пустота. Постою, посмотрю, вернусь в кабинет – тоже пустота. За день пару звонков из ВМУЗ да с флотилии. Ну, разве ещё пару совещаний. Вечером гора бумаг для подписи. Аж рука немеет. Вот и вся деятельность.

Замы тактично соглашались, «конечно, училище не бригада надводных кораблей. Ни учений тут, ни боевых дежурств, ни выходов в море, ни стрельб. Зато здесь начальник училища сам себе хозяин – выбирай дело по душе и трудись. Можно, например, как его предшественник, заниматься озеленением, подбирать и культивировать редкие породы деревьев или кустарников, разводить цветочные клумбы или устраивать фонтаны с подсветкой. Можно найти занятие по строительной части. Так лет десять назад, благодаря энтузиазму тогдашнего начальника училища, построили открытый плавательный бассейн. Можно, наконец, заняться обустройством собственной квартиры или дачи. Да мало ли чем может заняться начальник училища, не обремененный особыми делами, имея связи, особенно в таком городе как Баку…»

– Всё это не то, – выслушав своих многоопытных замов, отрубил Демидов. – Это бирюльки для пенсионеров, а я боевой адмирал. На флоте моё место, а не в садиках-огородиках.

Офицеры кивали головами: да, мол, понимаем – служба превыше всего! Но что при этом думал каждый – трудно сказать.

А вот контр-адмирал Демидов после этого разговора написал откровенное письмо главкому с просьбой перевести из училища в любую боевую часть.

Вскоре пришел приказ о назначении его командиром бригады ОВРа на Северный Флот…

Затертый штамп – «природа не терпит пустоты», но куда денешься, если это так? Вот и адмиральские кабинеты тоже не терпят пустоты, хотя они и не продукты природы. Не успел Василий Васильевич добраться до заполярных сопок, как в его бывшем кабинете обосновался новый хозяин.

Капитан первого ранга Бутырин Ростислав Матвеевич, холеный мужчина сорока семи лет, доктор военных наук, прибыл из подмосковного закрытого НИИ, где длительное время возглавлял научный сектор. Какими ветрами околостоличного доктора наук занесло на южную оконечность Апшерона, никто толком не знал. Злые языки поговаривали, что где-то, в чём-то он «дал маху» и поэтому подведомственный ему сектор при первом удобном случае прикрыли. А так как человек он был не без связей, то друзья помогли ему скомпенсировать потерю научного кресла в престижном НИИ креслом адмиральским, пусть и в каспийской Тмутаракани. Поколебавшись, Ростислав Матвеевич разумно решил: «Адмиральские погоны на земле не валяются, а из всякой ссылки при соответствующей настойчивости рано или поздно можно вернуться в края цивилизованные».

Немного осмотревшись, собрал он офицеров и поведал:

– Познакомился я с состоянием дел в училище и ужаснулся! – выждал паузу пристально вглядываясь в зал и продолжил:

– Педагогов и воспитателей с учеными степенями и званиями у нас кот наплакал!

Военный люд заерзал и тихо загудел.

– Отныне, – торжественно, словно на присяге произнес будущий адмирал, – беру этот вопрос под свой личный контроль! Начальник отдела кадров!

– Есть! – вскочил и вытянулся в струнку сухопарый капитан 2 ранга Морошкин.

– Завтра к утреннему совещанию представить мне перечень должностей, которые должны замещаться офицерами с учеными степенями и званиями. Садитесь! – махнул рукой, словно отрубил.

– Заместитель по учебной и научной работе!

– Есть! – простуженным фальцетом отозвался тщедушный капраз Еловой.

– Не надо водку из морозилки пить, – коряво пошутил Бутырин.

Еловой с перепугу закашлялся.

– Значит так, – не дожидаясь пока тот придет в себя, приказал Бутырин,– списки всех адъюнктов и соискателей – мне на стол. Я сам буду им гайки закручивать! А вас, Алексей Петрович, – повернулся он к одиноко сидящему за столом президиума начальнику политического отдела, – попрошу провести соответствующую работу среди аппарата политотдела, начальников факультетов и их замов. Они воспитатели, вот пусть и пишут диссертации на воспитательно-патриотические темы.

Начпо учтиво закивал и многозначительно улыбнулся.

– И ещё, объявляю, что отныне начфаки это Дэ-Ка- Ны! Как в порядочных вузах. И спрос с них за науку будет жесткий. Понятно?

…Лето жарило на всю катушку. В стеклянной рубке дежурного, словно в аквариуме без воды, жадно заглатывали остатки неизрасходованного кислорода дежурный по факультету капитан 2 ранга Кирилл Огурцов, человек желчный, убойно-острый на язык, и его помощник пятикурсник Хо Ли Куань, юркий парнишка всегда приветливый, улыбающийся и учтивый. Огурцов укрылся в комнате отдыха, рассупонился и сторожко задремал.

Над столом вспыхнула и истерично замигала красная лампочка.

– Начфак вызывает! – крикнул Куань

– Хоть бы в воскресенье оставил свою писанину. Торчит на факультете, как бельмо в глазу, – чертыхнулся Огурцов.

Дверь кабинета начфака была распахнута. Потолочный вентилятор лениво крутил обвислые лопасти, нехотя перемешивая очень горячий верховой воздух с почти горячим низовым. За столом в майке, с накинутым на шею мокрым полотенцем, обливаясь потом, сидел недавно назначенный начальник факультета Нурсултан Тагатович Ахтырбаев – тучный капитан 1 ранга с круглым, в мелкую рябинку, добродушным лицом. Под столом стоял большой эмалированный таз с водой. В него Нурсултан Тагатович пристроил свои босые волосатые ноги.

Как и все казахи, он был по-детски доверчив и болезненно восприимчив к подначкам. Указания свыше исполнял, не рассуждая, трагически серьёзно. Тезис начальника училища – все в науку он расценил как боевой приказ и неделю досаждал начальнику кафедры марксизма-ленинизма и своему заму по политической части, требуя актуальной темы для разработки диссертации. Получив, наконец, желаемое, с решимостью камикадзе ринулся на штурм научного Эвереста, твердо для себя определив, что чем больше он перепишет цитат из книг, тем солиднее будет диссертация. Надо отдать должное напористости соискателя – трудился он до исступления, почти не выходя из кабинета, прихватывая субботы и воскресенья, чем и вызвал ропот своих замов. Фанатичное рвение шефа их здорово раздражало. Оно требовало больших дополнительных затрат душевной энергии для имитации собственной бурной научной деятельности. А, поскольку всякие дополнительные энергозатраты быстро истощают психику, то обстановка на факультете стала нервной и взрывоопасной, словно перед близкой баталией. Замы, психуя на упёртость начальника, переругались друг с другом, «сливая» накопившиеся опасные заряды скрытого электричества на дежурную службу. Дежурить по факультету стало сущим адом. Без солидного запаса юмора нервы к концу суток превращались в клубок проводников под высоким напряжением. Только Нурсултан Ахтырбаев, как индийский йог во всем этом вселенском бедламе был спокоен и отрешен, продолжая крапать свой бесценный научный опус.

– Вот что, – увидев вошедшего дежурного, произнес начфак, – возьми список литературы, пойди в библиотеку и подбери мне книги. Да смотри, ничего не пропусти!

– Тяжело, наверное,– сочувственно осведомился Огурцов.

– Не то слово! – искренне отозвался Ахтырбаев, обрадованный тем, что хоть кто-то в этом аду ему сочувствует, – Каторга! А что делать? Ты же слышал, что на совещании потребовал начальник училища?

От волнения он пошевелил пальцами ног. Вода в тазу приятно забулькала.

– Тебе, что!– вздохнул Нурсултан Тагатович, – ты молодой. Всё у тебя впереди. А вот мне вот-вот пятьдесят, – ему явно хотелось выговориться, – и на хрена мне вся эта канитель? Но послужить ещё годков пять хочется. Вот и пишу.

–А что за тема? – кивнул Огурцов на россыпи исписанных корявым почерком листов.

– «Героизм комсомола Закавказья в боях на Малой Земле» – торжественно зачитал начфак.

– О-о! Тут важно охулки на руку не класть! – многозначительно протянул Огурцов, исподволь наблюдая за реакцией Ахтырбаева

– Что? Что? – не понял шеф.

– Это в том смысле, – ответствовал Огурцов, – что надо торопиться пока ветер дует в паруса!

Подождав пока начфак придет в исходное миролюбивое состояние, дежурный с многозначительной интонацией в голосе продолжил:

– Рассказывают, в хрущевские времена один мужик представил к защите диссертацию: «Некоторые проблемы районирования засухоустойчивых сортов кукурузы на приусадебных участках Мурманского Заполярья». Четыре года угрохал. А тут бац, и Никиту Сергеевича сняли!

–И что? – насторожился Нурсултан Тагатович.

Огурцов сделал вид, что не расслышал. Рассеянно взял со стола исписанный листок, углубился в чтение, как-то неопределенно покачивая головой.

– Ну и что же с мужиком-то, – настойчиво переспросил Ахтырбаев.

– С мужиком-то? – Не отрываясь от чтения бумаги, протянул Огурцов, – нормально с мужиком – помер!

– Это ты брось,– замахал на него начфак. – Какие-то дурацкие у тебя Огурцов, шуточки. Иди, лучше принеси книги, да службу правь, как положено, а то всё торчишь в комнате отдыха у вьетнамцев за телевизором.

После «судьбоносного» совещания все разговоры среди офицеров кафедры крутились не как раньше – вокруг женщин, автомобилей и приусадебных участков, а исключительно вокруг публикаций, апробаций и диссертаций. Кирилл Огурцов же к свалившейся научной напасти отнесся прагматично. В отличие от остальных, он начал не с темы и развернутого плана-проспекта диссертации, а с изучения «Положения о присуждении ученых степеней и званий» и справочника «Научного работника», из коих извлек массу полезной для себя информации. Так, например, он установил, что соискателю для работы над диссертацией положено еженедельно иметь один методический день. То есть читай – лишний выходной. Его нельзя загружать служебными обязанностями по субботам и воскресеньям. Это совсем здорово. Для апробации научных разработок соискатель имеет право на не менее чем две оплачиваемые командировки в год. Значит, если «подвизаться» в академии, то можно, кроме отпуска «на шару» минимум два раза смотаться в Ленинград. И ещё много чего в этих умных документах оказалось «положено» будущему ученому. Правда, все предоставлялось лишь «при успешном выполнении плана написания диссертации и положительном заключении кафедры о проделанной работе». Однако сие для Огурцова было несущественно, и потому он не стал утомлять свое внимание на этих деталях.

Следуя советам классика советской эстрады, Огурцов решил, что на данном этапе «главное запустить «дурочку»!», а дальше действовать по принципу корабельных штурманов: «упремся- разберемся!»

Окончательно «созрев», явился к Пятнице и с ходу озадачил шефа:

– Ренат Константинович, для согласования темы диссертации мне нужна научная командировка в ленинградскую военно-морскую академию.

– Что уж прямо – таки в ленинградскую, а может быть, подойдет что – нибудь поближе, например, Каспийская флотилия? – дипломатично начал оборону начальник кафедры.

– Флотилия – это мелко и несерьёзно, – отрезал Огурцов. – Я в академии под руководством профессора Брыльского писал дипломную работу на тему: «Стохастические процессы в трехкомпонентном акселерометре стратегической крылатой ракеты». Это даже не завтрашний, а послезавтрашний день ракетной техники.

Пятница иронически улыбнулся:

– Ну, зачем уж так далеко углубляться? Мы ведь не в НИИ, и кафедра – не проблемная научная лаборатория. И потом, дипломная работа и диссертация, как говорят в Одессе, «две большие разницы». У нас нет, и у вас тоже не будет тех возможностей, какие имеются в НИИ или академии. Мне кажется, уж если браться за научную работу здесь, в Баку, то следует исходить из двух основных соображений: решать конкретную и нужную для повышения боевой готовности флота научно-техническую задачу и углубить свои знания в той области, в которой вы сейчас работаете. Поверьте, важных и даже неотложных проблем сегодня на флоте более, чем достаточно. А глобальными вопросами ракетостроения пусть занимаются узкие специалисты. У них для этого есть всё.

– Как вы не понимаете, – горячился Огурцов, – я хочу заниматься крупным делом, а не флотской мелочевкой. Мелочевку пусть решают те, у кого от лекционного талмудизма высохли мозги.

– Вот это вы зря, – оборвал его начальник кафедры, – так пренебрежительно отзываться о коллегах, с которыми работаете всего чуть больше года, по меньшей мере, неучтиво. Вообще заносчивость и апломб не лучшие аргументы в научных делах…

Неловкое молчание прервал телефонный звонок.

– Через десять минут буду, – бросил в трубку Пятница и смерил насупившегося Огурцова долгим оценивающим взглядом:

–Я советую вам Кирилл Матвеевич запомнить одно очень толковое высказывание Теодора Рузвельта: «Делай, что можешь, с тем, что имеешь, и там, где ты есть». Надеюсь, вы не станете утверждать, что это сказал человек, у которого высохли мозги? А относительно вашей напористости с Ленинградом поступим так: к следующему заседанию кафедры вы подготовите небольшое сообщение, в котором изложите ваше видение предполагаемой работы: цель, задачи, актуальность, способы решения. Всё это доложите на совместном заседании нашей кафедры и коллег – прибористов. После обсуждения примем решение о командировке в военно-морскую академию.

– Я, конечно, выполню ваше указание, – заносчиво ответил Огурцов, – вот только сильно сомневаюсь, что найдутся специалисты, которые способны вникнуть в существо дела. Эта тема из разряда очень «закрытых» и я не уверен, что о ней вообще, что–нибудь, слышали.

– А вы не сомневайтесь! – отрезал Пятница, – Степень понимания будет зависеть от четкости и компетентности вашего доклада

…Доклад был пространным и бездоказательным. Чувствовалось, что выступающий владеет темой поверхностно. На вопросы отвечал путано и неконкретно, в основном упирая на совершенную секретность этого вопроса. В итоге никто не понял, что же предполагает разрабатывать Огурцов. Замороченные бесплодной дискуссией коллеги решили дать ему возможность съездить в академию, определиться там окончательно с темой и по возвращении заслушать вновь.

Однако ни потом, по возвращении из Ленинграда, ни год спустя ясности в научных делах Огурцова не прибавилось. На заседаниях кафедры, где ему приходилось отчитываться об очередной командировке, он забивал всем головы потоком околонаучных фраз, потрясал свитками машинных распечаток, требовал дополнительных научных консультаций в головных НИИ Москвы и Ленинграда, а по возвращении оттуда всё начиналось сначала…

Через два года вдруг выяснилось, что «научные командировки» Огурцов тратил на «пробивание» себе места в ЛенВМБ. А в академии, на кафедре, где пронырливый капитан 2 ранга пристроил себя соискателем, его практически не видели. Номинальный научный руководитель, уволился в запас и убыл из академии.

Огурцова наказали по строевой и партийной линиям, но дело было сделано пришел приказ о переводе оборотистого соискателя в Кронштадт, в школу техников Балтийского флота…

Вскоре после «дела Огурцова», убыл в родной НИИ и Ростислав Матвеевич Бутырин. Там изменилась конъюнктура в благоприятном для него направлении. Получив контр-адмирала, он был назначен на должность заместителя начальника НИИ по научной работе. Научный блицкриг на ниве просвещения не состоялся. В училище все облегченно вздохнули и занялись, наконец, учебным процессом. А те, кто действительно серьёзно работали над диссертациями, успешно защитились, каждый в своё время.

4

Как-то так получалось, что вот уже третий год подряд в середине декабря Платонов оказывался в столице. На этот раз в первопрестольную его привели дела научные. Вызвал как-то Пятница и повел такой разговор:

– Андрей Семенович, пришло приглашение из МВТУ имени. Баумана на научно-технический семинар. Тема: «Газовая динамика внутрикамерных процессов ракетных двигателей». Это как раз то, чем вы занимаетесь. Так?

Андрей утвердительно кивнул, с удовлетворением отметив, что у начальника особый дар: казалось, даже не вникая в суть личных научных интересов своих подчиненных, он четко формулировал существо волнующих их вопросов.

– Поэтому, если не возражаете, отправляйтесь-ка на этот семинар. Настала пора, как говорится, «на людей посмотреть и себя показать». В секретном отделе ознакомьтесь с приглашением и готовьте краткое сообщение.

Его выступление на семинаре вызвало интерес. В перерыве к нему подошли сразу несколько человек. Один из них – оказался начальником отдела НИИ. Он пригласил Платонова к себе на фирму для более детального разговора. Туда как раз и спешил Андрей, лавируя в людской толпе, медленно плывущей по подземному переходу. Уже почти на выходе, он натолкнулся на парня в длинном бостоновом пальто. Парень обернулся, и оба остолбенели.

– Макс! Ты? – не веря глазам, заорал Андрей

– Андрюха! Какими ветрами в столице? – кинулся к нему Максим.

Их толкали, стыдили, материли, а они, пораженные внезапной встречей, ничего и ни кого не замечая, тискали друг друга в объятьях…

Дружба их была неровной ещё со школьной скамьи. После непродолжительного бурного общения, о котором говорят «не разлей вода», оба вдруг, без видимых причин, охладевали друг к другу на несколько лет. Потом опять всплеск взаимной притягательности и снова долгий разрыв в отношениях.

И внешне и внутренне они были антиподы: длинный, худой и ироничный, Максим Горский, и невысокий, сухощавый, всегда сосредоточенный и малообщительный Андрей. Макс рано начал приударять за девчонками, обожал шумные компании. Одно время увлекался, поэзией. Особенно запрещенными в ту пору Ахматовой и Мандельштамом. Андрея же больше тянуло к технике и спорту. Шумных компаний он не любил. Всегда в них скучал, отбывая номер. Отношения с девчонкам тоже как-то не складывались. Скорее всего, им было с Платоновым не интересно.

Трудно сказать, что объединяло Андрея и Макса. Быть может, безотцовщина (у Максима отец погиб в январе 1943 под Сталинградом, а у Андрея – не вернулся после войны в семью) и ранняя самостоятельность, а может, стремление свободолюбивых натур найти творческое приложение своим быстро растущим энергетическим потенциалам.

После школы Макс сразу поступил в политехнический институт, а Андрей, не добрав двух баллов в авиационный, подался на завод. Через год уехал в училище. Погорев на пьянке, отслужил год на флоте, снова вернулся в училище, закончил его и получил назначение на Северный флот. Макс же, двумя годами раньше защитив диплом инженера-механика, подался в бега, так как ехать по распределению в захолустный уральский Миасс напрочь отказался. Осел на юге, в Темрюке, откуда через год прислал открытку на мамин адрес, а та переправила её Андрею в училище. Он писал: жизнью доволен, бесконечно рад морю, солнцу, сухому вину, рыбе, овощам и красивым казачкам. Работает в техникуме. Преподает «детали машин». Андрей ему написал о себе, но ответа не последовало.

Накануне отъезда из дома на Север после первого офицерского отпуска объявился Паша, приятель и напарник Макса по Темрюку. Сославшись на большую занятость, от встречи отказался. В коротком телефонном разговоре сообщил, что Макс обретается под Москвой в Реутово. Устроился там в техникуме всё с теми же «деталями машин». В Москве имеет подружку, на которой вот-вот должен жениться. Дал её телефон.

…До отправления поезда Москва – Мурманск оставалось пару часов. Послонявшись по привокзальным окрестностям, Андрей вспомнил про телефон. Позвонил без всякой надежды. Трубку взял Макс… и Платонов застрял в Москве почти на неделю. Благо эта неделя была предусмотрена у него в отпускной «заначке» для «вентиляции» кадровой обстановки на доблестном Северном флоте.

На подружке с редкостным именем Аксинья Макс действительно женился и перебрался в Москву. Молодоженов приютили родители Аксиньи в небольшой двухкомнатной квартире. Аксинья работала секретарем референтом, а Макс оформлялся инженером по кадрам в отраслевой институт. Ребята быстро перезнакомили Платонова со всеми своими приятелями, сопровождая каждое представление свежеиспеченного флотского лейтенанта веселыми дружескими пирушками.

Штатские люди никогда не тянувшие лямку воинской службы, как заметил Платонов, относятся к военным или презрительно, не скрывая, что считают их бездарями и нахлебниками, или ханжески раболепно, приписывая им не существующие жизненные блага и фантастические заработки. Но к морякам, у цивильной российской публики с давних времен отношение особое. И чем дальше в глубинку, тем трепетнее и сердечнее. При виде морячка равнодушным не остается в России ни стар, ни млад, а уж о женщинах и говорить не приходится. Возможно, вселенская любовь к морякам – это своего рода ностальгия, импульсивное шевеление в душах сухопутных соплеменников полуистлевших генов древних прапращуров, которые в далеком мезозое однажды вышли из темных океанских глубин на земную твердь, да так и остались на поверхности?

Так это или не так, но в те дни Андрей явно ощущал на себе завистливо - влюбленные взгляды московских тусовок, куда водили его на показ Аксинья и Макс. И это льстило. Всеобщая восторженность достигла апогея на прощальной вечеринке, когда уже все изрядно взбодренные выпитым, пустили по кругу кубок – плафон, снятый с люстры в честь будущего северянина. При трепещущем свете фронтовой коптилки сделанной из старой гильзы артиллерийского снаряда, под торжественный речитатив присутствующих: «На Полярных морях и на Южных по изгибам зелёных зыбей…» Андрей, поклонившись на четыре стороны света, первым испил «огненной воды». Затем ему вручили зонт и «буденовку», чтобы атмосферная влага не попортила светлой головы северного первопроходца, валенки с галошами, чтобы с земной мокротой в изнеженное южное тело не проникала злодейка хворь и библиотечку «Сокровища лирической поэзии» – чтобы в полярной глуши не остывала душа…

…А потом... Потом они вяло переписывались с Максом ибо новостей ни у того ни у другого особых не было, а жизненные интересы у каждого были разные. И переписка заглохла сама собой. О существовании друг друга оба от случая к случаю узнавали окольными путями от общих знакомых и родных.

И вот эта неожиданная встреча в подземном переходе почти через десять лет.

…Низкий стеклянный столик был изящно сервирован. После традиционных тостов «За встречу!», «За хозяйку!», «За тех, кого нет!» разговор вошел в неспешное русло «А как там у вас?». Около десяти вечера Аксинья, пожелав друзьям приятной беседы, ушла укладывать восьмилетнего Олега. Они остались вдвоём. Долго молчали, разглядывали друг друга, прикидывали в уме, как поработали над ними годы.

«Макс плохо выглядит, – мысленно отмечал Андрей.– Землистое, аскетически нервное лицо. Вкалывает, наверное, «по-чёрному» и зашибает не в меру – вон какие мешки под глазами».

Перехватив изучающий взгляд Андрея, Горский разлил по рюмкам водку, кивнул: «выпьем!». Похрустел огурчиком и нехотя начал:

– Ты думаешь в столице райская жизнь?

– С чего ты взял, что я так думаю? – удивился Андрей

– Думаешь, думаешь. Квартира в центре Москвы, дорогая мебель, машина. Не ты первый так думаешь, – с ожесточением продолжал он. – Так вот знай, что столица это большая крысиная помойка, в которой идет постоянная борьба за выживание. По головам, по спинам, а если надо, то и по трупам – только вперед, только вперед. Без остановки. Иначе затопчут.

Макс снова налил. Жестким прострельным взглядом вперился в Андрея:

– Здесь нужны не мозги. Вернее нужны особые мозги. Чтобы двигаться по служебной лестнице, ты должен напрочь забыть о своем самолюбии, своих амбициях, своих способностях. Но, зато должен чувствовать шкурой, волосами, обонянием коньюктуру каждого дня, значимость каждого жеста, каждой фразы и желания шефа. Помнить наизусть дни рождения не только его и всех замов, но и всех их родственников, включая любимого попугая Кешу. И не просто помнить, а ненавязчиво, со вкусом, и главное в резонанс настроению приносить свои поздравления. Ты должен отслеживать отношение к себе и при первых признаках снижения к тебе интереса находить способ вновь доводить его до устойчивого состояния. Ты должен быть всегда под рукой, но не на глазах. И многое, многое чего ещё ты должен…

– По-моему, ты устал и на кого-то или на что-то сейчас обозлен, – попытался «закрыть» эту тему Платонов.

Но Горский уже «закусил удила» и остановить его было невозможно. Андрей, откинувшись на спинку кресла, приготовился слушать.

– Хренотня! Уж если на кого и обозлен, так на самого себя.

– Ну, уж тебе-то, как говорится, нечего Бога гневить! – пожал плечами Платонов.

– Брось ты, – оборвал его Макс. – Это внешне всё просто и красиво, а знаешь ли ты, дружище, каким образом всё это досталось?

– Не знаю. Да и незачем мне это знать. Чужая жизнь – потемки. А в потемках лучше не шастать.

Горский снова разлил по рюмкам.

– Может, хватит? – спросил Андрей.

– Не хватит! – рявкнул Макс.

В комнату заглянула Аксинья:

– Ты можешь потише? Ребенок спит!

Платонов поднялся:

– Давай на этом закруглим. Мне ещё ехать в Химки

– Сиди! Сегодня ты мой гость и никуда не поедешь! Нам надо поговорить!

– Завтра и поговорим. Зачем создавать лишние хлопоты Аксинье?

– Не завтра. Сегодня! – крепко сжал Андрея за локоть Макс.

Было видно, что норму свою он уже перебрал, и теперь важно было его сдерживать.

…Макс сидел с запрокинутыми за голову руками, сосредоточенно вглядываясь в висевшую напротив картину. На ней пыльный проселок петлял среди спелой ржи. Вдоль обочины лепились сиреневые головки репья и колючего татарника, да стайки белых ромашек. Поодаль небольшая березовая рощица, обласканная знойным ветерком, а вдали зеленела стена соснового бора. По лазоревому полуденному небу плыли пышные копны белых облаков.

– Хочу домой! В Сибирь! – глянув на Андрея, выдохнул Макс.– Мне надоело пресмыкаться и лизать задницы всем этим столичным ханжам.

Андрей никак не отреагировал на его стенания.

– Платонов, я завидую тебе! – неожиданно объявил Горский.– Я всю жизнь завидую тебе! – почти простонал он.

– Нашел, кому завидовать – пожал плечами Андрей.

–Не паясничай Платонов, – оборвал его Максим.– Ты всегда был в моем понимании очаровашкой; – пьяно настаивал Макс. – Именно очаровашкой в классе, в спорте, потом – синегюйсовым курсантом моряком, золотопогонным лейтенантом флота Российского. Этаким Печориным двадцатого века. Тогда, в последнюю нашу встречу, когда провожали тебя на Север, ты, не прилагая ни грамма усилий, посводил с ума всех наших девчонок. Марина, та, что подарила тебе, олуху, свою любимую библиотечку «Сокровищ мировой поэзии», как последняя дура, потом убивалась по тебе, а ты даже не соизволил написать ей и поблагодарить. Ты жестокий и эгоистичный, Платонов. Ты надменно проходишь через всех нас, как ледокол через сплоченные льды. Ты прёшь вперед сосредоточенно и твердо, не оглядываясь по сторонам, не замечая боли и страданий других, совершенно не заботясь о том, что творится там, за кормой в кильватерном следе твоих винтов…

– Аркадий, не говори красиво! – усмехнулся Платонов.

– Причем здесь Аркадий? – взвился Горский.

– Классика надо знать! – ответил Андрей. – Так тургеневский Базаров урезонивал своего друга

– Зря тратишь свою эрудицию, – огрызнулся Макс, – здесь нет прекрасных дам.

И его понесло дальше:

– Знаешь, как я завидовал тебе, когда узнал, что ты поступил в морское училище? Я выл, я не находил себе места. Потому что свершилась большая не справедливость. В училище должен был поступить я, а не ты. Я с детства мечтал быть военным. Ты не знаешь, а я в шестом классе рвался в суворовское, хотел, как отец, стать артиллеристом. Не получилось. Мать не отпустила. Потом в десятом классе упрашивал медицинскую комиссию не писать в освидетельствовании плоскостопие. Ни хрена! А ты запросто, можно сказать без всяких усилий – раз и в дамках! Твоё место в науке, в авиации, но уж никак не во флоте.

Это было что-то новое. Так Макс ещё никогда не раскрывался.

– А в авиационный ты не поступил, по своей глупости и твердолобости. Подумаешь, не добрал двух баллов. Ведь их запросто можно было добрать, надо было только найти подход к экзаменатору. Я же сумел пересдать математику и поступить! Но, куда там! Мы же гордые. Мы же принципиальные и прямолинейные как солнечный луч! А в училище вообще пошел неизвестно для чего. Так, по случаю: предложили – пошел, а не предложили бы – не пошел.

Здесь Макс бил в десятку. Действительно, об училище Андрей никогда и не помышлял и военным стал случайно – пришла разнарядка в военкомат. Его вызвали и сказали: «Надо ехать». И он поехал. Но, даже став офицером, в душе оставался штатским человеком. Его всегда раздражала внешняя военная атрибутика, поэтому командирских дел старался избегать. А военная судьба оказалась благосклонной – он, в основном, был связан с техникой, с решением чисто инженерных задач и это его вполне устраивало.

Платонов с любопытством разглядывал возбужденного Макса и вдруг расхохотался.

– Чего ты ржешь? – обиделся тот.

– Да вот вспомнил, как я тебе у нас в сарае морду набил за то, что ты наврал, будто бы Танька Булгакова хочет со мной встречаться и просила тебя передать мне записку. Я как идиот поверил, пришел на свидание, а ты с Танькой и Ольгой наблюдали из-за кустов сирени и издевались надо мной. Мне потом Ольга рассказала, что Танька обещала тебя поцеловать при всех, если ты выманишь меня на свидание. Вот я тебе за это-то морду и набил. Ты всегда был авантюристом.

– Лучше быть авантюристом, чем таким дураком как ты, – взорвался Горский. – На гражданке ты со своим чистоплюйством пропал бы в два счета. Здесь действуют волчьи законы, а ты библейский ягненок и тебя либо мигом сожрали бы те, кто пошустрей, либо жизнь, подубасив, сделала бы зверем...

– Ладно, – сказал Андрей, – хватит заниматься самоистязанием. Каждый проживает свою жизнь и против этого не попрешь. У тебя своя тропа, у меня своя. Где лучше? Где хуже? Кто определит? Да и зачем? Давай-ка, уберем вещественные доказательства нашей бурной беседы, да и баиньки.

Макс молча налил себе полную рюмку, залпом выпил и ушел на кухню…

…В Москву, наконец, пришла зима. Завьюжило. Северо-восток работал на совесть: колючий, плотный снег мело почти параллельно земле. По вечерам в снежных зарядах едва угадывались уличные фонари, да причудливо извивались цветные шлейфы автомобильных огней. Андрей с Максом больше не виделись. Лишь изредка перезванивались. У обоих дел было невпроворот. Андрей мотался то в МВТУ на заседания секций, то в НИИ на «Пролетарскую». В гостиницу добирался поздно вечером. Наскоро перекусив, валился спать.

Встречи проходили в небольшом флигельке, спрятанном среди могучих тополей недалеко от центрального входа в институт. При входе вахтер каждый раз вежливо напоминал о необходимости всё лишнее (пакеты, сумки, свертки) оставлять в камере хранения и не забывать по окончании беседы делать отметку об убытии.

В комнате для бесед кроме обшарпанного письменного стола и четырех стульев ничего не было. Два больших, плотно зарешеченных окна давали много света, но грязно-охровая окраска стен делала пребывание в ней неуютным.

Платонова представили завлаборатроии Золотарёву Евгению Матвеевичу – элегантному пожилому человеку в строгом темно-синем костюме. Во время бесед с ним Андрея не покидало чувство настороженности. Возможно, причиной тому были цепкий взгляд серых подвижных глаз из-под очков в тяжелой роговой оправе и массивные неправильные черты одутловатого лица собеседника. Материалы, которые представил Платонов, Евгению Матвеевичу понравились. Одобрил он и схему предстоящего эксперимента, сделав, правда, несколько существенных замечаний по методике измерения параметров. На следующий день он сообщил, что о работах Платонова доложил заведующему отделом и тот дал «добро» на оформление официальных отношений.

– Но стоит непростая задача, Андрей Семенович, – подвел итог завлаб. – Вам необходимо получить разрешение 10-го управления Министерства Авиационной промышленности на сотрудничество с нами. В письме в МАП сошлитесь на наше предварительное согласие на совместные работы. К сожалению, это пока всё, чем можем помочь.

…Как ни странно, несмотря на неопределенность завершившихся бесед в головном институте, Платонов пребывал в отличном настроении, интуитивно предчувствуя, что всё окончится хорошо. Он давно подметил в себе интересную закономерность – чем сложнее создавалась ситуация, тем увереннее он себя чувствовал. В таких случаях в нем появлялась какая-то азартная злость, помогавшая решать, на первый взгляд, неразрешимые проблемы.

…На «Маяковской» в вагон влетели два возбужденных парня. Один патлатый и носатый, похожий на Гоголя, другой пухленький с добродушным веснушчатым лицом в шерстяной клетчатой кепке, как у коверного клоуна. Плюхнулись рядом, продолжая оживленно, пикироваться:

– Ты вспомни, как говорил Сенека,– горячился конопатый, – «Согласного судьба ведет!»

– Ну ты даешь! – взвился носатый. – Получается, что всё уже предопределено, и нужно только набраться терпения и ждать, пока её величество Судьба, куда – нибудь приведет! Так, что ли?

Он иронично посмотрел на товарища и, не дав ему возразить, с жаром продолжил:

– Чушь всё это. Судьбу делает человек собственными руками. И успех находится в прямой зависимости от значимости поставленной цели и количества приложенного для её достижения труда. Уж если кому следовать, так это Ницше. Он, по крайней мере, четко определил основную мотивацию человека: «Жизнь – это воля к власти!». Не в узком потребительском смысле, а власти над самим собой. Человек, обладающий властью над собой, держит Судьбу в ежовых рукавицах. А твой Сененка – обыкновенный краснобай. Это ещё император Калигула подметил. Он называл его философию «речами для ученых состязаний».

Конопатый насупился, собираясь с мыслями для отражения атаки, но патлатый прочно держал инициативу.

–По Ницше: «жизнь – это интуитивно постигаемая органическая целостность в творческой динамике бытия!» В твор-чес-кой ди-на-ми-ке! Понял?

Андрей удовлетворенно хмыкнул. Патлатый приветливо улыбнулся, как бы благодаря за поддержку, и ловко натянул на нос конопатому ворсистую клоунскую кепку.

– Станция «Белорусская». Следующая станция «Динамо» - разнеслось из динамиков. С шипением раздвинулись двери, и парни выскочили на перрон.

…А поезд помчался дальше, мотая и грохоча полупустыми вагонами. Редкие пассажиры, утомленные дневными заботами, подремывали или осоловело разглядывали помятые газеты, «интуитивно постигая органическую целостность» быстротекущей жизни…




Назад в раздел



Новости

Все новости

22.02.2024 новое

С ДНЁМ ЗАЩИТНИКА ОТЕЧЕСТВА!

12.02.2024 новое

ХРОНИКА БЕДЫ И ПОБЕДЫ: ЧЕЛЮСКИНЦЫ

08.02.2024 новое

КНИГА О ПИСАТЕЛЯХ Д. КАРАЛИСА


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru